асную ручку
и с улыбкой морщась от воплей ее неизбежной спутницы: "Это я жениха
нашла, это я жениха привела, жених - мой!" (и вот, с ухватками орудийной
прислуги, попыталась закружить неповоротливую невесту). Стоило, да,
сколько бы времени ни пришлось тащить сквозь невылазный брак эту махину
- стоило, переживи она всех, стоило, ради естественности его присутствия
здесь и ласковых прав будущего отчима.
Но правами этими он еще не умел воспользоваться - отчасти с
непривычки, отчасти от опасливого ожидания неимоверно большей свободы,
главное же, потому, что ему никак не удавалось побыть с этой девочкой
наедине. Правда, с разрешения матери, он повел ее в ближайшую кофейню, и
сидел, и смотрел, опираясь на трость, как она въедается в абрикосовый
край плетеного пирожного, подаваясь вперед, выпячивая нижнюю губу, дабы
подхватить липкие листики, и старался ее смешить, говорить с ней так,
как умел говорить с детьми обыкновенными, но все тормозила поперек
лежавшая o мысль, что, будь помещение безлюднее да уголковатее, он без
особого предлога слегка потискал бы ее, не боясь чужих взглядов, более
прозорливых, чем ее доверчивая чистота. Ведя ее домой, не поспевая за
ней на лестнице, он мучился не только чувством упущенного; он мучился
еще тем, что, пока хоть раз не сделал того-то и того-то, не может
положиться на обещания судьбы в невинных речах, в тонких оттенках ее
детской толковости и молчания (когда из-под внимающей губы зубы нежно
опирались за задумчивую), в медленном образовании ямок при старых
шутках, поражающих новизной, в чуемых излучинах ее подземных ручьев (без
них не было бы этих глаз). Пусть в будущем свобода действий, свобода
особого и его повторений, все осветит и согласует; пока, сейчас,
сегодня, опечатка желания искажала смысл любви; оно служило, это темное
место, как бы помехой, которую надо было как можно скорее раздавить,
стереть, - любым предлогом наслаждения, - чтобы в награду получить
возможность смеяться вместе с ребенком, понявшим наконец шутку,
бескорыстно печься о нем, волну отцовства совмещать с волной
влюбленности. Да, подлог, утайка, боязнь легчайшего подозрения, жалоб,
доноса невинности (знаешь, мама, когда никого нет, он непременно
начинает ласкаться), необходимости быть настороже, чтобы не попасться
случайному охотнику в этих густо населенных долинах, - вот что сейчас
мучило и вот чего не будет в заповеднике, на свободе. "Но когда, когда?"
- в отчаянии думал он, расхаживая по своим тихим, привычным комнатам.
На другое утро он сопровождал свою страшную невесту в какое-то
присутственное место, откуда она собралась к врачу, которому, по-
видимому, хотела задать кое-какие щекотливые вопросы, ибо велела жениху
отправиться к ней на квартиру и там ее ждать через час к обеду. Отчаяние
ночи сбылось. Он знал, что приятельница тоже в бегах (муж вообще не
приехал), - и предвкушение того, что он девочку застанет одну, кокаином
таяло у него в чреслах. Но когда он домчался, то нашел ее болтающей с
уборщицей в розе сквозняков. Он взял газету от тридцать второго числа и,
не видя строк, долго сидел в уже отработанной гостиной, и слушал
оживленный за стеной разговор в промежутках пылесосного воя и
посматривал на эмаль часов, убивая уборщицу, отсылая труп на Борнео, а
тем временем он различил третий голос и вспом
и с улыбкой морщась от воплей ее неизбежной спутницы: "Это я жениха
нашла, это я жениха привела, жених - мой!" (и вот, с ухватками орудийной
прислуги, попыталась закружить неповоротливую невесту). Стоило, да,
сколько бы времени ни пришлось тащить сквозь невылазный брак эту махину
- стоило, переживи она всех, стоило, ради естественности его присутствия
здесь и ласковых прав будущего отчима.
Но правами этими он еще не умел воспользоваться - отчасти с
непривычки, отчасти от опасливого ожидания неимоверно большей свободы,
главное же, потому, что ему никак не удавалось побыть с этой девочкой
наедине. Правда, с разрешения матери, он повел ее в ближайшую кофейню, и
сидел, и смотрел, опираясь на трость, как она въедается в абрикосовый
край плетеного пирожного, подаваясь вперед, выпячивая нижнюю губу, дабы
подхватить липкие листики, и старался ее смешить, говорить с ней так,
как умел говорить с детьми обыкновенными, но все тормозила поперек
лежавшая o мысль, что, будь помещение безлюднее да уголковатее, он без
особого предлога слегка потискал бы ее, не боясь чужих взглядов, более
прозорливых, чем ее доверчивая чистота. Ведя ее домой, не поспевая за
ней на лестнице, он мучился не только чувством упущенного; он мучился
еще тем, что, пока хоть раз не сделал того-то и того-то, не может
положиться на обещания судьбы в невинных речах, в тонких оттенках ее
детской толковости и молчания (когда из-под внимающей губы зубы нежно
опирались за задумчивую), в медленном образовании ямок при старых
шутках, поражающих новизной, в чуемых излучинах ее подземных ручьев (без
них не было бы этих глаз). Пусть в будущем свобода действий, свобода
особого и его повторений, все осветит и согласует; пока, сейчас,
сегодня, опечатка желания искажала смысл любви; оно служило, это темное
место, как бы помехой, которую надо было как можно скорее раздавить,
стереть, - любым предлогом наслаждения, - чтобы в награду получить
возможность смеяться вместе с ребенком, понявшим наконец шутку,
бескорыстно печься о нем, волну отцовства совмещать с волной
влюбленности. Да, подлог, утайка, боязнь легчайшего подозрения, жалоб,
доноса невинности (знаешь, мама, когда никого нет, он непременно
начинает ласкаться), необходимости быть настороже, чтобы не попасться
случайному охотнику в этих густо населенных долинах, - вот что сейчас
мучило и вот чего не будет в заповеднике, на свободе. "Но когда, когда?"
- в отчаянии думал он, расхаживая по своим тихим, привычным комнатам.
На другое утро он сопровождал свою страшную невесту в какое-то
присутственное место, откуда она собралась к врачу, которому, по-
видимому, хотела задать кое-какие щекотливые вопросы, ибо велела жениху
отправиться к ней на квартиру и там ее ждать через час к обеду. Отчаяние
ночи сбылось. Он знал, что приятельница тоже в бегах (муж вообще не
приехал), - и предвкушение того, что он девочку застанет одну, кокаином
таяло у него в чреслах. Но когда он домчался, то нашел ее болтающей с
уборщицей в розе сквозняков. Он взял газету от тридцать второго числа и,
не видя строк, долго сидел в уже отработанной гостиной, и слушал
оживленный за стеной разговор в промежутках пылесосного воя и
посматривал на эмаль часов, убивая уборщицу, отсылая труп на Борнео, а
тем временем он различил третий голос и вспом