гучим звонком мебельного перевозчика, и вернулись домой два стула,
диван, лампа, шкапчик: так решающий задачу сперва отводит иное число,
чтоб было сподручнее с нею справиться, и затем возвращает его в лоно
решения.
"Вы непонятливы. Это просто означает, что у супругов имущество
общее. Другими словами, я предлагаю вам содержимость манжеты и живой туз
червей".
Тут же около ходили два мужика, вносивших вещи, и она целомудренно
отступила в другую комнату.
"Знаете что, - сказала она, - пойдите и хорошенько выспитесь".
Он, посмеиваясь, хотел взять ее руку в свои, но она заложила ее за
спину и упрямо повторяла, что все это вздор.
"Хорошо, - ответил он, вынув горсть монет и отсчитывая на ладони
чаевые. - Хорошо, я удалюсь, но в случае вашего согласия извольте мне
дать знать, а иначе можете не беспокоиться - от моего присутствия я вас
избавлю навеки".
"Обождите. Пускай они сначала уйдут. Вы избираете странные минуты
для таких разговоров".
"Теперь посидим и потолкуем, - через минуту заговорила она, тяжело
и смиренно присев на вернувшийся диван (а он с нею рядом, в профиль,
подложив под себя ногу и держа себя сбоку за шнурок башмака). - Прежде
всего... Прежде всего, мой друг, я, как вы знаете, больная, тяжело
больная женщина; вот уже года два, как жить значит для меня лечиться;
операция которую я перенесла двадцать пятого апреля, по всей
вероятности, предпоследняя, - иначе говоря, в следующий раз меня из
больницы повезут на кладбище. Ах, нет, не отмахивайтесь... Предположим
даже, что я протяну еще несколько лет, - что может измениться? Я до
гроба приговорена ко всем мукам адовой диеты, и единственное, что
занимает меня, это мой желудок, мои нервы; характер мой безнадежно
испорчен: когда-то я была хохотушкой... но, впрочем, всегда относилась
требовательно к людям, - а теперь я требовательна ко всему, к вещам, к
соседской собаке, ко всякой минуте существования, которая не так служит
мне, как я хочу. Вам известно... я была семь лет замужем - особого
счастья не запомнилось; я дурная мать, но сама с этим примирилась,
твердо зная, что мою смерть только ускорит близость шумной девчонки;
причем глупо, болезненно, завидую ее мускулистым ножкам, румянцу,
пищеварению. Я бедна: одну половину моей ренты съедает болезнь, другую -
долги. Даже если и допустить, что вы по характеру, по чуткости... ну,
словом, по разным чертам характера в мужья *мне* годитесь, - видите, я
делаю ударение на "мне", - то каково будет вам с такой женой? Душой-то
я, может быть, и молода, ну и внешностью еще не вовсе монстр, но не
наскучит ли вам возиться с привередницей, никогда-никогда ей не
перечить, соблюдать *ее* привычки, *ее* причуды, *ее* посты и правила, а
все ради чего? - ради того, чтобы, может быть через полгода остаться
вдовцом с чужим ребенком на руках!"
"Посему заключаю, - сказал он, - что мое предложение принято".
И он вытряхнул на ладонь из замшевого мешочка чудный
неотшлифованный камешек, как бы освещенный снутри розовым огнем сквозь
винную синеватость.
Она приехала за два дня до свадьбы, с пламенными щеками, в
незастегнутом синем пальто с болтающимися сзади концами пояска, в
шерстяных носках почти до колен, в берете на мокрых кудрях. "Стоило,
стоило, стоило", - повторял он мысленно, держа ее холодную кр
диван, лампа, шкапчик: так решающий задачу сперва отводит иное число,
чтоб было сподручнее с нею справиться, и затем возвращает его в лоно
решения.
"Вы непонятливы. Это просто означает, что у супругов имущество
общее. Другими словами, я предлагаю вам содержимость манжеты и живой туз
червей".
Тут же около ходили два мужика, вносивших вещи, и она целомудренно
отступила в другую комнату.
"Знаете что, - сказала она, - пойдите и хорошенько выспитесь".
Он, посмеиваясь, хотел взять ее руку в свои, но она заложила ее за
спину и упрямо повторяла, что все это вздор.
"Хорошо, - ответил он, вынув горсть монет и отсчитывая на ладони
чаевые. - Хорошо, я удалюсь, но в случае вашего согласия извольте мне
дать знать, а иначе можете не беспокоиться - от моего присутствия я вас
избавлю навеки".
"Обождите. Пускай они сначала уйдут. Вы избираете странные минуты
для таких разговоров".
"Теперь посидим и потолкуем, - через минуту заговорила она, тяжело
и смиренно присев на вернувшийся диван (а он с нею рядом, в профиль,
подложив под себя ногу и держа себя сбоку за шнурок башмака). - Прежде
всего... Прежде всего, мой друг, я, как вы знаете, больная, тяжело
больная женщина; вот уже года два, как жить значит для меня лечиться;
операция которую я перенесла двадцать пятого апреля, по всей
вероятности, предпоследняя, - иначе говоря, в следующий раз меня из
больницы повезут на кладбище. Ах, нет, не отмахивайтесь... Предположим
даже, что я протяну еще несколько лет, - что может измениться? Я до
гроба приговорена ко всем мукам адовой диеты, и единственное, что
занимает меня, это мой желудок, мои нервы; характер мой безнадежно
испорчен: когда-то я была хохотушкой... но, впрочем, всегда относилась
требовательно к людям, - а теперь я требовательна ко всему, к вещам, к
соседской собаке, ко всякой минуте существования, которая не так служит
мне, как я хочу. Вам известно... я была семь лет замужем - особого
счастья не запомнилось; я дурная мать, но сама с этим примирилась,
твердо зная, что мою смерть только ускорит близость шумной девчонки;
причем глупо, болезненно, завидую ее мускулистым ножкам, румянцу,
пищеварению. Я бедна: одну половину моей ренты съедает болезнь, другую -
долги. Даже если и допустить, что вы по характеру, по чуткости... ну,
словом, по разным чертам характера в мужья *мне* годитесь, - видите, я
делаю ударение на "мне", - то каково будет вам с такой женой? Душой-то
я, может быть, и молода, ну и внешностью еще не вовсе монстр, но не
наскучит ли вам возиться с привередницей, никогда-никогда ей не
перечить, соблюдать *ее* привычки, *ее* причуды, *ее* посты и правила, а
все ради чего? - ради того, чтобы, может быть через полгода остаться
вдовцом с чужим ребенком на руках!"
"Посему заключаю, - сказал он, - что мое предложение принято".
И он вытряхнул на ладонь из замшевого мешочка чудный
неотшлифованный камешек, как бы освещенный снутри розовым огнем сквозь
винную синеватость.
Она приехала за два дня до свадьбы, с пламенными щеками, в
незастегнутом синем пальто с болтающимися сзади концами пояска, в
шерстяных носках почти до колен, в берете на мокрых кудрях. "Стоило,
стоило, стоило", - повторял он мысленно, держа ее холодную кр