ла и, шлепая ночными туфлями, пошла
по коридору.
-- Постойте,-- сказал Антон Петрович.-- Моя жена уехала?
-- Это стыд,-- внушительно проговорила горничная,-- это
сумасшедший дом. Тащить ночью сундуки, все перевернуть. __ Я
вас спрашиваю, уехала ли моя жена -- тонким голосом
закричал Антон Петрович.
-- Уехала,-- угрюмо ответила Эльсбет. Антон Петрович
прошел в гостиную. Он решил спать там. В спальне, конечно,
нельзя. Он зажег свет, лег на кушетку и накрылся пальто.
Почему-то было неуютно кисти левой руки. Ах, конечно, часы. Он
снял их, завел, да еще при этом подумал: "удивительная вещь,
этот человек сохраняет полное хладнокровие. Он даже не забывает
завести часы. Это хорошо". И сразу, так как он был еще пьян,
огромные ровные волны закачали его, ухнуло, поднялось, ухнуло,
поднялось и стало сильно тошнить. Он привстал... большая медная
пепельница... скорей... И так скинуло с души, что в паху
закололо... и все мимо, мимо. Он заснул тотчас: одна нога в
сером гетре свисала с кушетки и свет (который он совсем забыл
выключить) бледным лоском обливал его потный лоб.
2
Митюшин был скандалист и пьяница. Он черт знает что мог
натворить-- этак с бухты-барахты. Бесстрашный человек. И,
помнится, рассказывали о каком-то его приятеле, что он, в пику
почтовому ведомству, бросал зажженные спички в почтовый ящик. И
говорили, что у этого приятеля прегнусная фамилия. Так что
вполне возможно, что это был Гнушке. А, собственно говоря,
Антоны Петрович зашел к Митюшину просто так, чтобы спокойно
посидеть, может быть, даже поспать у него, а то дома было
слишком тошно. И ни с того, ни с сего... Нет, конечно, Берга
полагается убить, но сначала нужно было хорошенько все
продумать и, если выбирать секундантов, то уж, во всяком
случае, порядочных людей, В общем, вышло безобразие, Все вышло
безобразно. Начиная с перчатки и кончая пепельницей. Но теперь,
конечно, ничего не поделаешь, нужно эту чашу испить до дна...
Он пошарил под диваном, куда закатились часы. Одиннадцать.
Митюшин и Гнушке уже побывали у Берга. Вдруг какая-то приятная
мысль проскользнула среди других, растолкала их, пропала опять.
Что это было? Ага, конечно! Ведь они были пьяны вчера, и он был
пьян. Они, вероятно, проспали, а потом очухались, подумали:
вздор, так спьяну болтал. Но приятная мысль скользнула и
исчезла. Все равно, дело начато, вчерашнее придется им
повторить. Странно все же, что они до сих пор не показались.
Дуэль. Здорово это звучит: дуэль. У меня дуэль. Я стреляюсь.
Поединок. Дуэль. "Дуэль" -- лучше. Он встал, заметил, что штаны
страшно измяты. Пепельница была убрана. Очевидно, Эльсбет
заходила, пока он спал. Как это неловко. Нужно пойти
посмотреть, что делается в спальне. О жене он забыл, он должен
забыть. Жены нет. Жены никогда не было. Все это прошло. Антон
Петрович глубоко вздохнул и открыл дверь спальни. В углу стояла
горничная и совала мятую газетную бумагу в мусорную корзину.
-- Принесите мне, пожалуйста, кофе,-- сказал он и подошел
к туалетному столу. На нем лежал конверт: его имя, почерк Тани.
Рядом валялись его щетка, гребенка, кисточка для бритья,
безобразная жохлая перчатка, Антон Петрович вскрыл конверт. Сто
марок и больше ничего. Он повертел бумажку в руке, не зная, что
с ней делать.
-- Эльсбет...
Горничная подошла,
по коридору.
-- Постойте,-- сказал Антон Петрович.-- Моя жена уехала?
-- Это стыд,-- внушительно проговорила горничная,-- это
сумасшедший дом. Тащить ночью сундуки, все перевернуть. __ Я
вас спрашиваю, уехала ли моя жена -- тонким голосом
закричал Антон Петрович.
-- Уехала,-- угрюмо ответила Эльсбет. Антон Петрович
прошел в гостиную. Он решил спать там. В спальне, конечно,
нельзя. Он зажег свет, лег на кушетку и накрылся пальто.
Почему-то было неуютно кисти левой руки. Ах, конечно, часы. Он
снял их, завел, да еще при этом подумал: "удивительная вещь,
этот человек сохраняет полное хладнокровие. Он даже не забывает
завести часы. Это хорошо". И сразу, так как он был еще пьян,
огромные ровные волны закачали его, ухнуло, поднялось, ухнуло,
поднялось и стало сильно тошнить. Он привстал... большая медная
пепельница... скорей... И так скинуло с души, что в паху
закололо... и все мимо, мимо. Он заснул тотчас: одна нога в
сером гетре свисала с кушетки и свет (который он совсем забыл
выключить) бледным лоском обливал его потный лоб.
2
Митюшин был скандалист и пьяница. Он черт знает что мог
натворить-- этак с бухты-барахты. Бесстрашный человек. И,
помнится, рассказывали о каком-то его приятеле, что он, в пику
почтовому ведомству, бросал зажженные спички в почтовый ящик. И
говорили, что у этого приятеля прегнусная фамилия. Так что
вполне возможно, что это был Гнушке. А, собственно говоря,
Антоны Петрович зашел к Митюшину просто так, чтобы спокойно
посидеть, может быть, даже поспать у него, а то дома было
слишком тошно. И ни с того, ни с сего... Нет, конечно, Берга
полагается убить, но сначала нужно было хорошенько все
продумать и, если выбирать секундантов, то уж, во всяком
случае, порядочных людей, В общем, вышло безобразие, Все вышло
безобразно. Начиная с перчатки и кончая пепельницей. Но теперь,
конечно, ничего не поделаешь, нужно эту чашу испить до дна...
Он пошарил под диваном, куда закатились часы. Одиннадцать.
Митюшин и Гнушке уже побывали у Берга. Вдруг какая-то приятная
мысль проскользнула среди других, растолкала их, пропала опять.
Что это было? Ага, конечно! Ведь они были пьяны вчера, и он был
пьян. Они, вероятно, проспали, а потом очухались, подумали:
вздор, так спьяну болтал. Но приятная мысль скользнула и
исчезла. Все равно, дело начато, вчерашнее придется им
повторить. Странно все же, что они до сих пор не показались.
Дуэль. Здорово это звучит: дуэль. У меня дуэль. Я стреляюсь.
Поединок. Дуэль. "Дуэль" -- лучше. Он встал, заметил, что штаны
страшно измяты. Пепельница была убрана. Очевидно, Эльсбет
заходила, пока он спал. Как это неловко. Нужно пойти
посмотреть, что делается в спальне. О жене он забыл, он должен
забыть. Жены нет. Жены никогда не было. Все это прошло. Антон
Петрович глубоко вздохнул и открыл дверь спальни. В углу стояла
горничная и совала мятую газетную бумагу в мусорную корзину.
-- Принесите мне, пожалуйста, кофе,-- сказал он и подошел
к туалетному столу. На нем лежал конверт: его имя, почерк Тани.
Рядом валялись его щетка, гребенка, кисточка для бритья,
безобразная жохлая перчатка, Антон Петрович вскрыл конверт. Сто
марок и больше ничего. Он повертел бумажку в руке, не зная, что
с ней делать.
-- Эльсбет...
Горничная подошла,