меня твоими следами на пляже, камнями на пляже,
твоей синей тенью на ужасном солнечном пляже, я решил вернуться
в Париж, чтобы по-настоящему засесть за работу. "Ultima Thule",
остров, родившийся в пустынном и тусклом море моей тоски по
тебе, меня теперь привлекал, как некое отечество моих наименее
выразимых мыслей.
Однако прежде чем оставить юг, я должен был непременно
повидать Фальтера. Это. была вторая помощь, которую я придумал
себе. Мне удалось себя убедить, что он все-таки не просто
сумасшедший, что он не только верит в открытие, сделанное им,
но что именно это открытие -- источник его сумасшествия, а не
наоборот. Я узнал, что на осень он переехал в наши места. Я
узнал также, что его здоровье слабо, что пыл жизни, угасший в
нем, оставил его тело без присмотра и без поощрения; что,
вероятно, он скоро умрет. Я узнал, наконец, и это мне было
особенно важно, что последнее время, несмотря на упадок сил, он
стал необыкновенно разговорчив и целыми днями угощает
посетителей -- а к нему, увы, проникали другого рода
любопытные, чем я,-- придирчивыми к механике человеческой
мысли, странно извилистыми, ничего не раскрывающими, но ио
ритму и шипам почти сократовскими разговорами. Я предложил, что
посещу его, но его зять мне ответил, что бедняге приятно всякое
развлечение и что он достаточно силен, чтобы добраться до моего
дома.
И вот они появились, то есть этот самый зять в своем
неизменном черном костюмчике, его жена рослая, молчаливая
женщина, крепостью и отчетливостью телосложения напоминавшая
прежний облик брата и теперь как бы служившая ему житейским
укором, смежной нравоучительноя картинкой) я сам Фальтер... вид
которого меня поразил, несмотря на то что я был к перемене
подготовлен. Как бы это выразить? Зять говорил, что из Фальтера
словно извлекли скелет; мне же показалось иначе, что вынуди
душу, но зато удесятерили в нем дух. Я хочу этим сказать, что
одного взгляда на Фальтера было довольно, чтобы понять, что
никаких человеческих чувств, практикуемых в земном быту, от
него не дождешься, что любить кого-нибудь, жалеть, даже только
самого себя, благоволить к чужой душе и ей сострадать при
случае, посильно и привычно служить добру, хотя бы собственной
пробы,-- всему этому Фальтер совершенно разучился, как
разучился здороваться ил" пользоваться платком. А вместе с тем
он ие производил впечатления умалишенного -- о нет, совсем
напротив! -- в его странно рассыревших чертах, в неприятном
сытом взгляде, даже в плоских ногах, обутых уже не в модные
башмаки, а в дешевые провансальские туфли на веревочных
подошвах, чуялась какая-то сосредоточенная сила, и этой силе не
было никакого дела до дряблости и явной тленности тела, которым
она брезгливо руководила.
В личном отношении ко мне он был теперь не таков, как во
время последней короткой нашей встречи, а таков, каким я его
помнил по нашим урокам в юности. Не сомневаюсь, что он отлично
сознавал, что в календарном смысле с тех пор прошло почти
четверть века, а все же, как бы вместе с душой потеряв чувство
времени (без которого душа не может жить), он не столько на
словах, а в рассуждении всей манеры, явно относился ко мне так,
как если бы все это было вчера -- и вместе с тем ни малейшей
симпатии ко мне, никакого тепла, ничего, ни пылинки.
Его усадили в кр
твоей синей тенью на ужасном солнечном пляже, я решил вернуться
в Париж, чтобы по-настоящему засесть за работу. "Ultima Thule",
остров, родившийся в пустынном и тусклом море моей тоски по
тебе, меня теперь привлекал, как некое отечество моих наименее
выразимых мыслей.
Однако прежде чем оставить юг, я должен был непременно
повидать Фальтера. Это. была вторая помощь, которую я придумал
себе. Мне удалось себя убедить, что он все-таки не просто
сумасшедший, что он не только верит в открытие, сделанное им,
но что именно это открытие -- источник его сумасшествия, а не
наоборот. Я узнал, что на осень он переехал в наши места. Я
узнал также, что его здоровье слабо, что пыл жизни, угасший в
нем, оставил его тело без присмотра и без поощрения; что,
вероятно, он скоро умрет. Я узнал, наконец, и это мне было
особенно важно, что последнее время, несмотря на упадок сил, он
стал необыкновенно разговорчив и целыми днями угощает
посетителей -- а к нему, увы, проникали другого рода
любопытные, чем я,-- придирчивыми к механике человеческой
мысли, странно извилистыми, ничего не раскрывающими, но ио
ритму и шипам почти сократовскими разговорами. Я предложил, что
посещу его, но его зять мне ответил, что бедняге приятно всякое
развлечение и что он достаточно силен, чтобы добраться до моего
дома.
И вот они появились, то есть этот самый зять в своем
неизменном черном костюмчике, его жена рослая, молчаливая
женщина, крепостью и отчетливостью телосложения напоминавшая
прежний облик брата и теперь как бы служившая ему житейским
укором, смежной нравоучительноя картинкой) я сам Фальтер... вид
которого меня поразил, несмотря на то что я был к перемене
подготовлен. Как бы это выразить? Зять говорил, что из Фальтера
словно извлекли скелет; мне же показалось иначе, что вынуди
душу, но зато удесятерили в нем дух. Я хочу этим сказать, что
одного взгляда на Фальтера было довольно, чтобы понять, что
никаких человеческих чувств, практикуемых в земном быту, от
него не дождешься, что любить кого-нибудь, жалеть, даже только
самого себя, благоволить к чужой душе и ей сострадать при
случае, посильно и привычно служить добру, хотя бы собственной
пробы,-- всему этому Фальтер совершенно разучился, как
разучился здороваться ил" пользоваться платком. А вместе с тем
он ие производил впечатления умалишенного -- о нет, совсем
напротив! -- в его странно рассыревших чертах, в неприятном
сытом взгляде, даже в плоских ногах, обутых уже не в модные
башмаки, а в дешевые провансальские туфли на веревочных
подошвах, чуялась какая-то сосредоточенная сила, и этой силе не
было никакого дела до дряблости и явной тленности тела, которым
она брезгливо руководила.
В личном отношении ко мне он был теперь не таков, как во
время последней короткой нашей встречи, а таков, каким я его
помнил по нашим урокам в юности. Не сомневаюсь, что он отлично
сознавал, что в календарном смысле с тех пор прошло почти
четверть века, а все же, как бы вместе с душой потеряв чувство
времени (без которого душа не может жить), он не столько на
словах, а в рассуждении всей манеры, явно относился ко мне так,
как если бы все это было вчера -- и вместе с тем ни малейшей
симпатии ко мне, никакого тепла, ничего, ни пылинки.
Его усадили в кр