есло, и он странно развалился в ней, как
рассаживается шимпанзе, которого сторож заставляет пародировать
сибарита. Его сестра занялась вязанием и во все время разговора
ни разу не приподняла седой стриженой головы. Ее муж вынул из
кармана две газеты, местную и марсельскую, и тоже онемел.
Только когда Фальтер, заметя твою большую фотографию, случайно
стоявшую как раз на линии его взгляда, спросил, где же ты,
зять, не отрываясь от газеты, неестественно громко, как говорят
с глухими, проговорил:
-- Вы же отлично знаете, что она умерла. -- Ах, да,--
заметил Фальтер с нечеловеческой беспечностью и, обратившись ко
мне, добавил: -- Что же, царствие ей небесное,-- так, кажется,
полагается в обществе говорить?
Затем началась следующая между нами беседа; я записал ее
по памяти, но, кажется, верно:
-- Мне хотелось вас повидать, Фальтер,-- сказал я (называя
его на самом деле по имени-отчеству, но, при переносе, его
вневременный образ не терпит этого прикрепления человека к
определенной стране и кровному прошлому),-- мне хотелось вас
повидать, чтобы поговорит" с вами откровенно. Если бы вы сочли
возможным попросить ваших родственников нас оставить вдвоем...
-- Они не в счет,-- отрывисто заметил Фальтер. -- Под
откровенностью,-- продолжал я,-- мной подразумевается взаимная
возможность задавать любые вопросы и готовность отвечать на
них. Но так как вопросы буду ставить я, а ответов ожидаю от
вас, то все зависит от того, даете ли вы мне гарантию вашей
прямоты; моя вам не требуется.
-- На прямой вопрос отвечу прямо,-- сказал Фальтер. -- В
таком случае позвольте бить в лоб. Мы попросим ваших
родственников на минуточку выйти, и вы скажете мне дословно то,
что вы сказали итальянскому врачу. -- Вот тебе раз,--
проговорил Фальтер.
-- Вы не можете мне отказать в этом. Во-первых, я от
вашего сообщения не умру,-- ручаюсь; вы не смотрите, что у меня
усталый невзрачный вид, сил найдется достаточно. Во-вторых, я
обещаю вашу тайну держать при себе и даже, если хотите,
застрелиться тотчас после вашего сообщения. Видите, я допускаю,
что моя болтливость вам может быть еще неприятнее, чем моя
смерть. Ну так как же, согласны?
-- Решительно отказываюсь,-- ответил Фальтер и скинул со
стоявшего рядом с ним столика мешавшую ему облокотиться книгу.
-- Ради того, чтобы как-нибудь завязать разговор, я
временно примирюсь с вашим отказом. Начнем же с яйца. Итак,
Фальтер, вам открылась сущность вещей. -- После чего точка,--
вставил Фальтер. -- Согласен: вы мне ее не скажете; все же я
делаю два важных вывода: у вещей есть сущность, и эта сущность
может открыться уму. Фальтер улыбнулся:
-- Только не называйте это выводами, синьор. Это так --
полустанки. Логические рассуждения очень удобны при небольших
расстояниях, как пути мысленного сообщения, но круглота земли,
увы, отражена и в логике: при идеально последовательном
продвижении мысли вы вернетесь к отправной точке... с созданием
гениальной простоты, с приятнейшим чувством, что обняли истину,
между тем как обняли лишь самого себя. Зачем же пускаться в
путь? Ограничьтесь этим положением--открылась сущность вещей,--
в котором, впрочем, уже допущена вами ошибка; я объяснить ее
вам не могу, так как малейший намек на объяснение уже был бы
проблеском. При неподвижности положения
рассаживается шимпанзе, которого сторож заставляет пародировать
сибарита. Его сестра занялась вязанием и во все время разговора
ни разу не приподняла седой стриженой головы. Ее муж вынул из
кармана две газеты, местную и марсельскую, и тоже онемел.
Только когда Фальтер, заметя твою большую фотографию, случайно
стоявшую как раз на линии его взгляда, спросил, где же ты,
зять, не отрываясь от газеты, неестественно громко, как говорят
с глухими, проговорил:
-- Вы же отлично знаете, что она умерла. -- Ах, да,--
заметил Фальтер с нечеловеческой беспечностью и, обратившись ко
мне, добавил: -- Что же, царствие ей небесное,-- так, кажется,
полагается в обществе говорить?
Затем началась следующая между нами беседа; я записал ее
по памяти, но, кажется, верно:
-- Мне хотелось вас повидать, Фальтер,-- сказал я (называя
его на самом деле по имени-отчеству, но, при переносе, его
вневременный образ не терпит этого прикрепления человека к
определенной стране и кровному прошлому),-- мне хотелось вас
повидать, чтобы поговорит" с вами откровенно. Если бы вы сочли
возможным попросить ваших родственников нас оставить вдвоем...
-- Они не в счет,-- отрывисто заметил Фальтер. -- Под
откровенностью,-- продолжал я,-- мной подразумевается взаимная
возможность задавать любые вопросы и готовность отвечать на
них. Но так как вопросы буду ставить я, а ответов ожидаю от
вас, то все зависит от того, даете ли вы мне гарантию вашей
прямоты; моя вам не требуется.
-- На прямой вопрос отвечу прямо,-- сказал Фальтер. -- В
таком случае позвольте бить в лоб. Мы попросим ваших
родственников на минуточку выйти, и вы скажете мне дословно то,
что вы сказали итальянскому врачу. -- Вот тебе раз,--
проговорил Фальтер.
-- Вы не можете мне отказать в этом. Во-первых, я от
вашего сообщения не умру,-- ручаюсь; вы не смотрите, что у меня
усталый невзрачный вид, сил найдется достаточно. Во-вторых, я
обещаю вашу тайну держать при себе и даже, если хотите,
застрелиться тотчас после вашего сообщения. Видите, я допускаю,
что моя болтливость вам может быть еще неприятнее, чем моя
смерть. Ну так как же, согласны?
-- Решительно отказываюсь,-- ответил Фальтер и скинул со
стоявшего рядом с ним столика мешавшую ему облокотиться книгу.
-- Ради того, чтобы как-нибудь завязать разговор, я
временно примирюсь с вашим отказом. Начнем же с яйца. Итак,
Фальтер, вам открылась сущность вещей. -- После чего точка,--
вставил Фальтер. -- Согласен: вы мне ее не скажете; все же я
делаю два важных вывода: у вещей есть сущность, и эта сущность
может открыться уму. Фальтер улыбнулся:
-- Только не называйте это выводами, синьор. Это так --
полустанки. Логические рассуждения очень удобны при небольших
расстояниях, как пути мысленного сообщения, но круглота земли,
увы, отражена и в логике: при идеально последовательном
продвижении мысли вы вернетесь к отправной точке... с созданием
гениальной простоты, с приятнейшим чувством, что обняли истину,
между тем как обняли лишь самого себя. Зачем же пускаться в
путь? Ограничьтесь этим положением--открылась сущность вещей,--
в котором, впрочем, уже допущена вами ошибка; я объяснить ее
вам не могу, так как малейший намек на объяснение уже был бы
проблеском. При неподвижности положения