, не носили печати
чьей-либо личности), распространился далеко за пределы дома, и
в окрестной черноте набирались соседи, у одного негодяя было
пять карт в руке, все козыри. Теперь уже совсем нельзя было
постигнуть, как могли чьи бы то ни было связки выдержать... по
одним сведениям, Фальтер кричал около четверти часа, по другим,
пожалуй более достоверным, минут пять подряд. Вдруг (покамест
хозяин решал вопрос, взломать ли общими усилиями дверь,
приставить ли лестницу извне, или вызвать полицию), крики,
достигнув последнего предела муки, ужаса, изумления и того, что
никак нельзя было определить, превратились в какое-то месиво
стонов и оборвались. Настала такая тишина, что в первую минуту
присутствующие переговаривались шепотом.
На всякий случай хозяин опять постучал в дверь, из-за нее
донеслись вздохи, неверные шаги, потом стало слышно, как кто-то
теребит замок, словно не умея отпереть. Слабый, мягкий кулак
зашмякал изнутри. Тогда хозяин сделал то, что, собственно
говоря, мог бы сделать гораздо раньше: нашел другой подходящий
ключ и отпер.
-- Света бы,-- тихо сказал Фальтер в темноте. Мельком
подумав, что он во время припадка разбил лампу, хозяин
машинально проверил выключатель... но послушно отверзся свет, и
Фальтер, мигая, с болезненным удивлением перебежал глазами от
руки, давшей свет, к налившейся стеклянной груше, точно впервые
видел, как это делается.
Странная, противная перемена произошла во всей его
внешности: казалось, из него вынули костяк. Потное и теперь как
бы обрюзгшее лицо с отвисшей губой и розовыми глазами выражало
не только тупую усталость, но еще облегчение, животное
облегчение после чудовищных родов. По пояс обнаженный, в одних
пижамных штанах, он стоял, опустив лицо, и тер ладонью одной
руки тыльную сторону другой. На естественные вопросы хозяина и
жильцов он ничего не ответил, только надул щеки, отстранил
подошедших и, выйдя из комнаты, стал обильно мочиться прямо на
ступени лестницы. Затем лег на постель и заснул.
Утром хозяин предупредил по телефону его сестру, что
Фальтер помешался, и полусонный, вялый, он был увезен восвояси.
Врач, обычно лечивший у них, предположил наличие ударчика и
прописал соответствующее лечение. Но Фальтер не поправился.
Правда, он через некоторое время качал свободно двигаться, и
даже иногда посвистывать, н громко говорить оскорбительные
вещи, и хватать еду, запрещенную врачом. Перемена, однако,
осталась. Это был человек, как бы потерявший все: уважение к
жизни, всякий интерес к деньгам и делам, общепринятые или
освященные традиции чувства, житейские навыки, манеры,
решительно все. Его был" небезопасна отпускать куда-либо
одного, ибо с совершенно поверхностным, быстро забываемым, но
обидным для других любопытством, он заговаривал со случайными
прохожими, расспрашивал " происхождения шрама на чужом лице или
о точном смысле слов, подслушанных в разговоре, не обращенном к
нему. Мимоходом он брал с лотка апельсин я ел его с кожей,
равнодушной полуулыбкой отвечая на скороговорку его догнавшей
торговки. Утомясь или заскучав, он присаживался по-турецки на
панель и старался от нечего делать поймать в кулак женский
каблук как муху. Однажды он присвоил себе несколько шляп, пять
фетровых н две панамы, которые старательно собирал по кафе,-- и
были неприятности с поли
чьей-либо личности), распространился далеко за пределы дома, и
в окрестной черноте набирались соседи, у одного негодяя было
пять карт в руке, все козыри. Теперь уже совсем нельзя было
постигнуть, как могли чьи бы то ни было связки выдержать... по
одним сведениям, Фальтер кричал около четверти часа, по другим,
пожалуй более достоверным, минут пять подряд. Вдруг (покамест
хозяин решал вопрос, взломать ли общими усилиями дверь,
приставить ли лестницу извне, или вызвать полицию), крики,
достигнув последнего предела муки, ужаса, изумления и того, что
никак нельзя было определить, превратились в какое-то месиво
стонов и оборвались. Настала такая тишина, что в первую минуту
присутствующие переговаривались шепотом.
На всякий случай хозяин опять постучал в дверь, из-за нее
донеслись вздохи, неверные шаги, потом стало слышно, как кто-то
теребит замок, словно не умея отпереть. Слабый, мягкий кулак
зашмякал изнутри. Тогда хозяин сделал то, что, собственно
говоря, мог бы сделать гораздо раньше: нашел другой подходящий
ключ и отпер.
-- Света бы,-- тихо сказал Фальтер в темноте. Мельком
подумав, что он во время припадка разбил лампу, хозяин
машинально проверил выключатель... но послушно отверзся свет, и
Фальтер, мигая, с болезненным удивлением перебежал глазами от
руки, давшей свет, к налившейся стеклянной груше, точно впервые
видел, как это делается.
Странная, противная перемена произошла во всей его
внешности: казалось, из него вынули костяк. Потное и теперь как
бы обрюзгшее лицо с отвисшей губой и розовыми глазами выражало
не только тупую усталость, но еще облегчение, животное
облегчение после чудовищных родов. По пояс обнаженный, в одних
пижамных штанах, он стоял, опустив лицо, и тер ладонью одной
руки тыльную сторону другой. На естественные вопросы хозяина и
жильцов он ничего не ответил, только надул щеки, отстранил
подошедших и, выйдя из комнаты, стал обильно мочиться прямо на
ступени лестницы. Затем лег на постель и заснул.
Утром хозяин предупредил по телефону его сестру, что
Фальтер помешался, и полусонный, вялый, он был увезен восвояси.
Врач, обычно лечивший у них, предположил наличие ударчика и
прописал соответствующее лечение. Но Фальтер не поправился.
Правда, он через некоторое время качал свободно двигаться, и
даже иногда посвистывать, н громко говорить оскорбительные
вещи, и хватать еду, запрещенную врачом. Перемена, однако,
осталась. Это был человек, как бы потерявший все: уважение к
жизни, всякий интерес к деньгам и делам, общепринятые или
освященные традиции чувства, житейские навыки, манеры,
решительно все. Его был" небезопасна отпускать куда-либо
одного, ибо с совершенно поверхностным, быстро забываемым, но
обидным для других любопытством, он заговаривал со случайными
прохожими, расспрашивал " происхождения шрама на чужом лице или
о точном смысле слов, подслушанных в разговоре, не обращенном к
нему. Мимоходом он брал с лотка апельсин я ел его с кожей,
равнодушной полуулыбкой отвечая на скороговорку его догнавшей
торговки. Утомясь или заскучав, он присаживался по-турецки на
панель и старался от нечего делать поймать в кулак женский
каблук как муху. Однажды он присвоил себе несколько шляп, пять
фетровых н две панамы, которые старательно собирал по кафе,-- и
были неприятности с поли