мелькая в косом
отсвете витрин. В супротивном доме, за одним незавешенным
окном, в светлом янтарном провале виднелись стеклянные искры,
золоченые рамы. Потом черная нарядная тень задернула шторы.
Ганин обернулся. Колин протягивал ему рюмку, в которой
дрожала водка.
В комнате был бледноватый, загробный свет, оттого что
затейливые танцоры обернули лампу в лиловый лоскуток шелка.
Посередине, на столе, фиолетовым лоском отливали бутылки,
блестело масло в открытых сардинных коробочках, был разложен
шоколад в серебряных бумажках, мозаика колбасных долек, гладкие
пирожки с мясом.
У стола сидели: Подтягин, бледный и угрюмый, с бисером
пота на тяжелом лбу; Алферов, в новеньком переливчатом
галстуке; Клара, в неизменном своем черном платье, томная,
раскрасневшаяся от дешевого апельсинного ликера.
Горноцветов без пиджака, в нечистой шелковой рубашке с
открытым воротом, сидел на краю постели, настраивал гитару, Бог
весть откуда добытую. Колин все время двигался, разливал водку,
ликер, бледное рейнское вино, и толстые бедра его смешно
виляли, меж тем как оставался почти недвижным при ходьбе его
худенький корпус, стянутый синим пиджачком.
-- Что же вы ничего не пьете? -- задал он, надув губы,
обычный укоризненный вопрос и поднял на Панина свои нежные
глаза.
-- Нет, отчего же? -- сказал Ганин, садясь на подоконник и
беря из дрожавшей руки танцора легкую холодную Рюмку. Опрокинув
ее в рот, он обвел взглядом сидевших вокруг стола. Все молчали.
Даже Алферов был слишком взволнован тем, что вот, через
восемь-девять часов, приедет его жена,-- чтобы болтать по
своему обыкновению.
-- Гитара настроена,-- сказал Горноцветов, повернув винтик
грифа и ущипнув струну. Он заиграл, потом потушил ладонью
гнусавый звон.
-- Что же вы, господа, не поете? В честь Клары.
Пожалуйста. Как цветок душистый...
Он заиграл опять, перекинув ногу на ногу и опустив боком
темную голову.
Алферов, осклабясь на Клару и с притворной удалью подняв
рюмку, откинулся на своем стуле,-- причем чуть не упал, так как
это был вертящийся табурет без спинки,-- и запел было
фальшивым, нарочитым тенорком, но никто не вторил ему.
Горноцветов пощипал струны и умолк. Всем стало неловко.
-- Эх, песенники...-- уныло крякнул Подтягин,
облокачиваясь на стол и покачивая подпертой головой. Ему было
нехорошо: мысль о потерянном паспорте мешалась с чувством
тяжелой духоты в груди.
-- Вина мне нельзя пить, вот что,-- добавил он угрюмо.
-- Я говорила вам,-- тихо сказала Клара,-- вы, Антон
Сергеич, как малый младенец.
-- Что же это никто не ест и не пьет...-- завилял боками
Колин, семеня вокруг стола. Он стал наливать пустые рюмки. Все
молчали. Вечеринка, по-видимому, не удалась.
Ганин, который до тех пор все сидел на подоконнике, с
легкой задумчивой усмешкой в углах темных губ глядя на
лиловатый блеск стола, на странно освещенные лица, вдруг
спрыгнул на пол и ясно рассмеялся.
-- Лейте, не жалейте, Колин,-- сказал он, подходя к
столу.-- Вот Алферову пополнее. Завтра жизнь меняется. Завтра
меня здесь не будет. Ну-ко-ся, залпом. Не глядите на меня,
Клара, как раненая лань. Плесните ей ликеру. Антон Сергеич, вы
тоже -- веселее; нечего паспорт поминать. Другой будет, еще
лучше старого. Ска
отсвете витрин. В супротивном доме, за одним незавешенным
окном, в светлом янтарном провале виднелись стеклянные искры,
золоченые рамы. Потом черная нарядная тень задернула шторы.
Ганин обернулся. Колин протягивал ему рюмку, в которой
дрожала водка.
В комнате был бледноватый, загробный свет, оттого что
затейливые танцоры обернули лампу в лиловый лоскуток шелка.
Посередине, на столе, фиолетовым лоском отливали бутылки,
блестело масло в открытых сардинных коробочках, был разложен
шоколад в серебряных бумажках, мозаика колбасных долек, гладкие
пирожки с мясом.
У стола сидели: Подтягин, бледный и угрюмый, с бисером
пота на тяжелом лбу; Алферов, в новеньком переливчатом
галстуке; Клара, в неизменном своем черном платье, томная,
раскрасневшаяся от дешевого апельсинного ликера.
Горноцветов без пиджака, в нечистой шелковой рубашке с
открытым воротом, сидел на краю постели, настраивал гитару, Бог
весть откуда добытую. Колин все время двигался, разливал водку,
ликер, бледное рейнское вино, и толстые бедра его смешно
виляли, меж тем как оставался почти недвижным при ходьбе его
худенький корпус, стянутый синим пиджачком.
-- Что же вы ничего не пьете? -- задал он, надув губы,
обычный укоризненный вопрос и поднял на Панина свои нежные
глаза.
-- Нет, отчего же? -- сказал Ганин, садясь на подоконник и
беря из дрожавшей руки танцора легкую холодную Рюмку. Опрокинув
ее в рот, он обвел взглядом сидевших вокруг стола. Все молчали.
Даже Алферов был слишком взволнован тем, что вот, через
восемь-девять часов, приедет его жена,-- чтобы болтать по
своему обыкновению.
-- Гитара настроена,-- сказал Горноцветов, повернув винтик
грифа и ущипнув струну. Он заиграл, потом потушил ладонью
гнусавый звон.
-- Что же вы, господа, не поете? В честь Клары.
Пожалуйста. Как цветок душистый...
Он заиграл опять, перекинув ногу на ногу и опустив боком
темную голову.
Алферов, осклабясь на Клару и с притворной удалью подняв
рюмку, откинулся на своем стуле,-- причем чуть не упал, так как
это был вертящийся табурет без спинки,-- и запел было
фальшивым, нарочитым тенорком, но никто не вторил ему.
Горноцветов пощипал струны и умолк. Всем стало неловко.
-- Эх, песенники...-- уныло крякнул Подтягин,
облокачиваясь на стол и покачивая подпертой головой. Ему было
нехорошо: мысль о потерянном паспорте мешалась с чувством
тяжелой духоты в груди.
-- Вина мне нельзя пить, вот что,-- добавил он угрюмо.
-- Я говорила вам,-- тихо сказала Клара,-- вы, Антон
Сергеич, как малый младенец.
-- Что же это никто не ест и не пьет...-- завилял боками
Колин, семеня вокруг стола. Он стал наливать пустые рюмки. Все
молчали. Вечеринка, по-видимому, не удалась.
Ганин, который до тех пор все сидел на подоконнике, с
легкой задумчивой усмешкой в углах темных губ глядя на
лиловатый блеск стола, на странно освещенные лица, вдруг
спрыгнул на пол и ясно рассмеялся.
-- Лейте, не жалейте, Колин,-- сказал он, подходя к
столу.-- Вот Алферову пополнее. Завтра жизнь меняется. Завтра
меня здесь не будет. Ну-ко-ся, залпом. Не глядите на меня,
Клара, как раненая лань. Плесните ей ликеру. Антон Сергеич, вы
тоже -- веселее; нечего паспорт поминать. Другой будет, еще
лучше старого. Ска