жите нам стихи, что ли. Ах, кстати...
-- Можно мне вот эту пустую бутылку? -- вдруг сказал
Алферов, и похотливый огонек заиграл в его радостных,
взволнованных глазах.
-- Кстати,-- повторил Ганин, подойдя сзади к старику и
опустив руку к нему на мягкое плечо.-- Я одни ваши стихи помню,
Антон Сергеич. Опушка... Луна... Так, кажется?..-- Подтягин
обернул к нему лицо, неторопливо улыбнулся:
-- Из календаря вычитали? Меня очень любили в календарях
печатать. На исподе, над дежурным меню.
-- Господа, господа, что он хочет делать -- закричал
Колин, указывая на Алферова, который, распахнув окно, вдруг
поднял бутылку, метя в синюю ночь. -- Пускай,-- рассмеялся
Ганин,-- пускай бесится... Алферовская бородка блестела,
вздувался кадык, редкие волосы на темени шевелились от ночного
ветерка. Широко размахнувшись, он замер, потом торжественно
поставил бутылку на пол. Танцоры залились хохотом.
Алферов сел рядом с Горноцветовым, отнял у него гитару,
стал пробовать играть. Он очень быстро пьянел.
-- Кларочка такая серьезная,-- с трудом говорил
Подтягин.-- Мне эти барышни когда-то проникновенные письма
писали. А она теперь на меня и глядеть не хочет.
-- Вы не пейте больше. Пожалуйста,-- сказала Клара и
подумала, что еще никогда в жизни ей не было так грустно, как
сейчас.
Подтягин с усилием усмехнулся, потрепал Ганина по рукаву:
-- А вот -- будущий спаситель России. Расскажите
что-нибудь, Левушка. Где шатались, как воевали? -- Нужно ли? --
добродушно поморщился Ганин. -- Ну, а все-таки. Мне что-то,
знаете, тяжело. Когда вы из России выехали?
-- Когда? Эй, Колин. Вот этого липкого. Нет, не мне,--
Алферову. Так. Смешайте.
XV
Лидия Николаевна уже была в постели. Она испуганно
отказалась от приглашения танцоров и теперь дремала чутким,
старушечьим сном, сквозь который огромными шкалами, полными
дрожащей посуды, проходил грохот поездов. Изредка сон ее
прерывался, и тогда ей смутно слышны были голоса в номере
шестом. Мельком ей приснился Ганин, и во сне она все не могла
понять, кто он, откуда. Его облик и наяву был окружен
таинственностью. И немудрено: никому не рассказывал он о своей
жизни, о странствиях и приключениях последних лет,-- да и сам
он вспоминал о бегстве своем из России как бы сквозь сон,--
подобный морскому, чуть сверкающему туману.
Быть может Машенька ему еще писала в те дни,-- в начале
девятнадцатого года,-- когда он дрался на севере Крыма, но этих
писем он не получил. Пошатнулся и пал Перекоп. Ганин,
контуженный в голову, был привезен в Симферополь, и через
неделю, больной и равнодушный, отрезанный от своей части,
отступившей к Феодосии, попал поневоле в безумный и сонный
поток гражданской эвакуации. В полях, на склонах инкерманских
высот, где некогда мелькали в дыму игрушечных пушек алые
мундиры солдат королевы Виктории, уже цвела пустынно и
прелестно крымская весна. Молочно-белое шоссе шло. плавно
вздымаясь и опускаясь, откинутый верх автомобиля трещал,
подпрыгивая на выбоинах,-- и чувство быстроты с чувством весны,
простора, бледно-оливковых холмов вдруг слилось в нежную
радость, при которой забывалось, что это легкое шоссе ведет
прочь от России.
Он приехал в Севастополь еще полный этой радос
-- Можно мне вот эту пустую бутылку? -- вдруг сказал
Алферов, и похотливый огонек заиграл в его радостных,
взволнованных глазах.
-- Кстати,-- повторил Ганин, подойдя сзади к старику и
опустив руку к нему на мягкое плечо.-- Я одни ваши стихи помню,
Антон Сергеич. Опушка... Луна... Так, кажется?..-- Подтягин
обернул к нему лицо, неторопливо улыбнулся:
-- Из календаря вычитали? Меня очень любили в календарях
печатать. На исподе, над дежурным меню.
-- Господа, господа, что он хочет делать -- закричал
Колин, указывая на Алферова, который, распахнув окно, вдруг
поднял бутылку, метя в синюю ночь. -- Пускай,-- рассмеялся
Ганин,-- пускай бесится... Алферовская бородка блестела,
вздувался кадык, редкие волосы на темени шевелились от ночного
ветерка. Широко размахнувшись, он замер, потом торжественно
поставил бутылку на пол. Танцоры залились хохотом.
Алферов сел рядом с Горноцветовым, отнял у него гитару,
стал пробовать играть. Он очень быстро пьянел.
-- Кларочка такая серьезная,-- с трудом говорил
Подтягин.-- Мне эти барышни когда-то проникновенные письма
писали. А она теперь на меня и глядеть не хочет.
-- Вы не пейте больше. Пожалуйста,-- сказала Клара и
подумала, что еще никогда в жизни ей не было так грустно, как
сейчас.
Подтягин с усилием усмехнулся, потрепал Ганина по рукаву:
-- А вот -- будущий спаситель России. Расскажите
что-нибудь, Левушка. Где шатались, как воевали? -- Нужно ли? --
добродушно поморщился Ганин. -- Ну, а все-таки. Мне что-то,
знаете, тяжело. Когда вы из России выехали?
-- Когда? Эй, Колин. Вот этого липкого. Нет, не мне,--
Алферову. Так. Смешайте.
XV
Лидия Николаевна уже была в постели. Она испуганно
отказалась от приглашения танцоров и теперь дремала чутким,
старушечьим сном, сквозь который огромными шкалами, полными
дрожащей посуды, проходил грохот поездов. Изредка сон ее
прерывался, и тогда ей смутно слышны были голоса в номере
шестом. Мельком ей приснился Ганин, и во сне она все не могла
понять, кто он, откуда. Его облик и наяву был окружен
таинственностью. И немудрено: никому не рассказывал он о своей
жизни, о странствиях и приключениях последних лет,-- да и сам
он вспоминал о бегстве своем из России как бы сквозь сон,--
подобный морскому, чуть сверкающему туману.
Быть может Машенька ему еще писала в те дни,-- в начале
девятнадцатого года,-- когда он дрался на севере Крыма, но этих
писем он не получил. Пошатнулся и пал Перекоп. Ганин,
контуженный в голову, был привезен в Симферополь, и через
неделю, больной и равнодушный, отрезанный от своей части,
отступившей к Феодосии, попал поневоле в безумный и сонный
поток гражданской эвакуации. В полях, на склонах инкерманских
высот, где некогда мелькали в дыму игрушечных пушек алые
мундиры солдат королевы Виктории, уже цвела пустынно и
прелестно крымская весна. Молочно-белое шоссе шло. плавно
вздымаясь и опускаясь, откинутый верх автомобиля трещал,
подпрыгивая на выбоинах,-- и чувство быстроты с чувством весны,
простора, бледно-оливковых холмов вдруг слилось в нежную
радость, при которой забывалось, что это легкое шоссе ведет
прочь от России.
Он приехал в Севастополь еще полный этой радос