Прочитала сейчас в старом журнале хорошенькое
стихотворение "ты моя маленькая, бледная жемчужина"
Краповицкого. Мне очень нравится. Напишите мне все, все. Целую
вас. Вот еще прочла,-- Подтягина:
Над опушкою полная блещет луна,
Погляди, как речная сияет волна".
"Милый Подтягин,-- улыбнулся Ганин.-- Вот странно...
Господи, как это странно... Если бы мне сказали тогда, что я
именно с ним встречусь..."
Улыбаясь и покачивая головой, он развернул последнее
письмо. Получил он его накануне отъезда на фронт. Был холодный,
январский рассвет, и на пароходе его мутило от ячменного кофе,
"Лева, милый, радость моя, как ждала, как хотела я этого
письма. Было больно и обидно писать и в то же время сдерживать
самое себя в письмах. Неужели я жила эти три года без тебя, и
было чем жить и для чего жить? Я люблю тебя. Если ты
возвратишься, я замучаю тебя поцелуями. Помнишь:
Расскажите, что мальчика Леву
Я целую, как только могу,
Что австрийскую каску из Львова
Я в подарок ему берегу.
А отцу напишите отдельно...
Боже мой, где оно,-- все это далекое, светлое, милое... Я
чувствую, так же как и ты, что мы еще увидимся,-- но когда,
когда?
Я люблю тебя. Приезжай. Твое письмо так обрадовало меня,
что я до сих пор не могу прийти в себя от счастья..."
"Счастье,-- повторил тихо Ганин, складывая все пять писем
в ровную пачку.-- Да, вот это -- счастье. Через двенадцать
часов мы встретимся".
Он замер, занятый тихими и дивными мыслями. Он не
сомневался в том, что Машенька и теперь его любит. Ее пять
писем лежали у него на ладони. За окном было совсем темно.
Блестели кнопки чемоданов. Стоял легкий пустынный запах пыли.
Он сидел все в том же положении, когда за дверью раздались
голоса, и вдруг, с разбегу, не постучавшись, ворвался в комнату
Алферов.
-- Ах, извините,-- сказал он без особого смущенья.-- Я
почему-то думал, что вы уже уехали.
Ганин туманно глядел на его желтую бородку, играя пальцами
по сложенным письмам. В дверях показалась хозяйка.
-- Лидия Николаевна,-- продолжал Алферов, дергая шеей и
развязно переходя через комнату.-- Вот эту музыку нужно
отставить,-- чтобы дверь в мою комнату открыть.
Он попробовал сдвинуть шкап, крякнул и беспомощно
попятился.
-- Давайте, я это сделаю,-- весело предложил Ганин и,
засунув черный бумажник в карман, встал, подошел к шкалу,
плюнул себе в руки.
XIV
Гремели черные поезда, потрясая окна дома; волнуемые горы
дыма, движеньем призрачных плеч, сбрасывающих ношу, поднимались
с размаху, скрывая ночное засиневшее небо; гладким
металлическим пожаром горели крыши под луной; и гулкая черная
тень пробуждалась под железным мостом, когда по нему гремел
черный поезд, продольно сквозя частоколом света. Рокочущий гул,
широкий дым проходили, казалось, насквозь через дом, дрожавший
между бездной, где поблескивали, проведенные лунным ногтем,
рельсы, и той городской улицей, которую низко переступал
плоский мост, ожидающий снова очередной гром вагонов. Дом был,
как призрак, сквозь который можно просунуть руку, пошевелить
пальцами.
Стоя у окна в камере танцоров, Ганин поглядел на улицу:
смутно блестел асфальт, черные люди, приплюснутые сверху,
шагали туда и сюда, теряясь в тенях и снова