И все это теперь развернулось, переливчато сверкнуло в
памяти и снова свернулось в теплый комок, когда Подтягин,
растерянно, через силу, спросил: -- Давно ли вы покинули
Россию?
-- Шесть лет,-- ответил он коротко, а потом, сидя в углу
под томно-фиолетовым светом, обливавшим скатерть отодвинутого
стола и улыбавшиеся лица Колина и Горноцветова, которые молча и
быстро танцевали посреди комнаты, Ганин думал: "Какое счастье.
Это будет завтра, нет, сегодня, ведь уже заполночь. Машенька не
могла измениться за эти годы, все так же горят и посмеиваются
татарские глаза. Он увезет ее подальше, будет работать без
устали для нее. Завтра приезжает вся его юность, его Россия".
Кодин, подбоченясь и встряхивая откинутой слегка головой,
то скользя, то притаптывая каблуками и взмахивая носовым
платком, вился вокруг Горноцветова, который, присев, ловко и
лихо выкидывал ноги, все шибче, и наконец закружился на
согнутой ноге. Алферов, охмелевший вконец, благодушно
покачивался. Клара тревожно вглядывалась в потное, серое лицо
Подтягина, который сидел как-то боком на постели и время от
времени судорожно поводил головой.
-- Вам нехорошо, Антон Сергеич,-- зашептала она.-- Вам
нужно лечь, уже второй час...
...О, как это будет просто: завтра,-- нет, сегодня,-- он
увидит ее: только бы совсем надрызгался Алферов. Всего шесть
часов осталось. Сейчас она спит в вагоне, промахивают в темноте
телеграфные столбы, сосны, взбегающие скаты... Как стучат эти
скачущие юноши. Скоро ли они кончат плясать... Да, удивительно
просто... В действиях судьбы есть иногда нечто гениальное...
-- Да, я, пожалуй, пойду, прилягу,-- глухо сказал Подтягин
и, тяжело вздохнув, встал.
-- Куда же вы, идеал мужчины? Стойте... Побудьте еще
моментик,-- радостно забормотал Алферов. -- Пейте и молчите,--
обернулся к нему Ганин и быстро подошел к Подтягину.--
Обопритесь на меня, Антон Сергеевич.
Старик мутно глянул на него, сделал движение рукой, как
будто целился на муху, и вдруг с легким клекотом зашатался,
повалился вперед.
Ганин и Клара успели поддержать его, танцоры заметались
вокруг. Алферов, еле ворочая вязким языком, заблябал с пьяным
равнодушием: "Смотрите, смотрите, это он умирает".
-- Не вертитесь зря, Горноцветов,-- спокойно говорил
Ганин.-- Держите его голову, Колин,-- вот здесь... подоприте.
Нет, это моя рука,-- повыше. Да не глазейте на меня. Повыше,
говорю вам. Откройте дверь, Клара.
Втроем они понесли старика в его комнату. Алферов,
пошатываясь, вышел было за ними, потом вяло махнул рукой и сел
у стола. Дрожащей рукой налив себе водки, он вытащил из
жилетного кармана никелевые часы и положил их перед собой на
стол.
-- Три, четыре, пять, шесть, семь, восемь,-- повел он
пальцем по римским цифрам и замер, боком повернув голову, и
одним глазом следя за секундной стрелкой.
В коридоре тонко и взволнованно затявкала такса. Алферов
поморщился. -- Паршивый пес... Раздавить бы его. Погодя
немного, он вынул из другого кармана химический карандашик и
намазал лиловую черточку по стеклу над цифрой восемь.
-- Едет, едет, едет...-- думал он в такт тиканью. Он
пошарил глазами по столу, выбрал шоколадную конфету и тотчас же
выплюнул ее. Коричневый комок шлепнулся об стену.
-- Три, четыре, пять, семь,-- опять засч
памяти и снова свернулось в теплый комок, когда Подтягин,
растерянно, через силу, спросил: -- Давно ли вы покинули
Россию?
-- Шесть лет,-- ответил он коротко, а потом, сидя в углу
под томно-фиолетовым светом, обливавшим скатерть отодвинутого
стола и улыбавшиеся лица Колина и Горноцветова, которые молча и
быстро танцевали посреди комнаты, Ганин думал: "Какое счастье.
Это будет завтра, нет, сегодня, ведь уже заполночь. Машенька не
могла измениться за эти годы, все так же горят и посмеиваются
татарские глаза. Он увезет ее подальше, будет работать без
устали для нее. Завтра приезжает вся его юность, его Россия".
Кодин, подбоченясь и встряхивая откинутой слегка головой,
то скользя, то притаптывая каблуками и взмахивая носовым
платком, вился вокруг Горноцветова, который, присев, ловко и
лихо выкидывал ноги, все шибче, и наконец закружился на
согнутой ноге. Алферов, охмелевший вконец, благодушно
покачивался. Клара тревожно вглядывалась в потное, серое лицо
Подтягина, который сидел как-то боком на постели и время от
времени судорожно поводил головой.
-- Вам нехорошо, Антон Сергеич,-- зашептала она.-- Вам
нужно лечь, уже второй час...
...О, как это будет просто: завтра,-- нет, сегодня,-- он
увидит ее: только бы совсем надрызгался Алферов. Всего шесть
часов осталось. Сейчас она спит в вагоне, промахивают в темноте
телеграфные столбы, сосны, взбегающие скаты... Как стучат эти
скачущие юноши. Скоро ли они кончат плясать... Да, удивительно
просто... В действиях судьбы есть иногда нечто гениальное...
-- Да, я, пожалуй, пойду, прилягу,-- глухо сказал Подтягин
и, тяжело вздохнув, встал.
-- Куда же вы, идеал мужчины? Стойте... Побудьте еще
моментик,-- радостно забормотал Алферов. -- Пейте и молчите,--
обернулся к нему Ганин и быстро подошел к Подтягину.--
Обопритесь на меня, Антон Сергеевич.
Старик мутно глянул на него, сделал движение рукой, как
будто целился на муху, и вдруг с легким клекотом зашатался,
повалился вперед.
Ганин и Клара успели поддержать его, танцоры заметались
вокруг. Алферов, еле ворочая вязким языком, заблябал с пьяным
равнодушием: "Смотрите, смотрите, это он умирает".
-- Не вертитесь зря, Горноцветов,-- спокойно говорил
Ганин.-- Держите его голову, Колин,-- вот здесь... подоприте.
Нет, это моя рука,-- повыше. Да не глазейте на меня. Повыше,
говорю вам. Откройте дверь, Клара.
Втроем они понесли старика в его комнату. Алферов,
пошатываясь, вышел было за ними, потом вяло махнул рукой и сел
у стола. Дрожащей рукой налив себе водки, он вытащил из
жилетного кармана никелевые часы и положил их перед собой на
стол.
-- Три, четыре, пять, шесть, семь, восемь,-- повел он
пальцем по римским цифрам и замер, боком повернув голову, и
одним глазом следя за секундной стрелкой.
В коридоре тонко и взволнованно затявкала такса. Алферов
поморщился. -- Паршивый пес... Раздавить бы его. Погодя
немного, он вынул из другого кармана химический карандашик и
намазал лиловую черточку по стеклу над цифрой восемь.
-- Едет, едет, едет...-- думал он в такт тиканью. Он
пошарил глазами по столу, выбрал шоколадную конфету и тотчас же
выплюнул ее. Коричневый комок шлепнулся об стену.
-- Три, четыре, пять, семь,-- опять засч