, гуляющую по набережной, норд-ост,
рассыпающий ноты оркестра в городском саду, и -- наконец --
поход, стоянки в татарских деревушках, где в крохотных
цирюльнях день-деньской, как ни в чем не бывало, блестит
бритва, взбухает мылом щека, меж тем как на улице, в пыли,
мальчишки хлещут по своим волчкам, как тысячу лет тому назад,--
и дикую ночную тревогу, когда не знаешь, откуда стрельба, и кто
бежит вприпрыжку через лужи луны, между косыми черными тенями
домишек.
Ганин вынул из пачки первое письмо -- один плотный,
удлиненный листок с рисунком в левом углу: молодой человек в
лазурном фраке, держа за спиной букет бледных цветов, целует
руку даме, такой же нежной, как и он, с завитками вдоль щек, в
розовом, высоко подпоясанном, платье.
Ему переслали это первое письмо из Петербурга в Ялту; оно
написано было спустя два года с лишком после той счастливейшей
осени.
"Лева, вот я уже в Полтаве целую неделю, скука адская. Не
знаю, увижу ли я вас еще когда-нибудь, но мне так хочется,
чтобы вы все-таки не забывали меня".
Почерк был мелкий, кругленький, словно бегущий на
цыпочках. Под "ш" и над "т" были для отличия черточки; конечная
буква бросала вправо стремительный хвостик; только у буквы "я"
в конце слов трогательно загибался хвостик вниз и влево, как
будто Машенька в последний миг брала слово назад; точки были
очень крупные, решительные, зато запятых было мало.
"Подумать только, что неделю я смотрю на снег, белый,
холодный снег. Холодно, жутко, тоскливо. И вдруг, как птица
прорежет ум мысль, что где-то, там, далеко-далеко, люди живут
совершенно другой, иной жизнью. Они не прозябают, как я в глуши
маленького заброшенного хуторка...
Нет, это так уже очень тоскливо здесь. Лева, напишите мне
что-либо. Хотя бы самые пустяки".
Ганин вспомнил, как получил это письмо, как пошел в этот
далекий январский вечер по крутой каменистой тропе, мимо
татарских частоколов, увенчанных там и сям конскими черепами, и
как сидел над ручьем, тонкими струями омывающим белые гладкие
камни, и глядел сквозь тончайшие, бесчисленные, удивительно
отчетливые сучки голой яблони на розовато-млеющее небо, где
блестел, как прозрачный обрезок ногтя, юный месяц, и рядом с
ним, у нижнего рога, дрожала светлая капля -- первая звезда.
Он написал ей в ту же ночь,-- об этой звезде, о кипарисах
в садах, об осле, ревущем утром за домом, в татарском дворе. Он
писал ласково, мечтательно, припомнил мокрые сережки на
скользком мостике беседки, где они встретились.
В эти годы письма шли долго: только в июле пришел ответ.
"Большое спасибо за хорошее, милое, "южное" письмо. Зачем
вы пишете, что все-таки помните меня? И не забудете? Нет? Как
хорошо!
Сейчас такой хороший, свежий, послегрозовой день. Помните,
как в Воскресенске? Хотелось бы вам опять побродить по знакомым
местам? Мне-- ужасно. Как хорошо было бродить под дождем в
осеннем парке. Почему тогда не было грустно в худую погоду?
Пока брошу писать, пойду пройдусь.
Вчера так и не удалось окончить письмо. Как нехорошо это с
моей стороны. Правда? Ну простите, милый Лева, я правда больше
не буду".
Ганин опустил руку с письмом, задумался, легко улыбаясь.
Как он помнил эту вот веселую ужимку ее, низкий грудной смешок,
когда она просила прощенья... Этот переход от пасмурного вздоха
к горячей живост
рассыпающий ноты оркестра в городском саду, и -- наконец --
поход, стоянки в татарских деревушках, где в крохотных
цирюльнях день-деньской, как ни в чем не бывало, блестит
бритва, взбухает мылом щека, меж тем как на улице, в пыли,
мальчишки хлещут по своим волчкам, как тысячу лет тому назад,--
и дикую ночную тревогу, когда не знаешь, откуда стрельба, и кто
бежит вприпрыжку через лужи луны, между косыми черными тенями
домишек.
Ганин вынул из пачки первое письмо -- один плотный,
удлиненный листок с рисунком в левом углу: молодой человек в
лазурном фраке, держа за спиной букет бледных цветов, целует
руку даме, такой же нежной, как и он, с завитками вдоль щек, в
розовом, высоко подпоясанном, платье.
Ему переслали это первое письмо из Петербурга в Ялту; оно
написано было спустя два года с лишком после той счастливейшей
осени.
"Лева, вот я уже в Полтаве целую неделю, скука адская. Не
знаю, увижу ли я вас еще когда-нибудь, но мне так хочется,
чтобы вы все-таки не забывали меня".
Почерк был мелкий, кругленький, словно бегущий на
цыпочках. Под "ш" и над "т" были для отличия черточки; конечная
буква бросала вправо стремительный хвостик; только у буквы "я"
в конце слов трогательно загибался хвостик вниз и влево, как
будто Машенька в последний миг брала слово назад; точки были
очень крупные, решительные, зато запятых было мало.
"Подумать только, что неделю я смотрю на снег, белый,
холодный снег. Холодно, жутко, тоскливо. И вдруг, как птица
прорежет ум мысль, что где-то, там, далеко-далеко, люди живут
совершенно другой, иной жизнью. Они не прозябают, как я в глуши
маленького заброшенного хуторка...
Нет, это так уже очень тоскливо здесь. Лева, напишите мне
что-либо. Хотя бы самые пустяки".
Ганин вспомнил, как получил это письмо, как пошел в этот
далекий январский вечер по крутой каменистой тропе, мимо
татарских частоколов, увенчанных там и сям конскими черепами, и
как сидел над ручьем, тонкими струями омывающим белые гладкие
камни, и глядел сквозь тончайшие, бесчисленные, удивительно
отчетливые сучки голой яблони на розовато-млеющее небо, где
блестел, как прозрачный обрезок ногтя, юный месяц, и рядом с
ним, у нижнего рога, дрожала светлая капля -- первая звезда.
Он написал ей в ту же ночь,-- об этой звезде, о кипарисах
в садах, об осле, ревущем утром за домом, в татарском дворе. Он
писал ласково, мечтательно, припомнил мокрые сережки на
скользком мостике беседки, где они встретились.
В эти годы письма шли долго: только в июле пришел ответ.
"Большое спасибо за хорошее, милое, "южное" письмо. Зачем
вы пишете, что все-таки помните меня? И не забудете? Нет? Как
хорошо!
Сейчас такой хороший, свежий, послегрозовой день. Помните,
как в Воскресенске? Хотелось бы вам опять побродить по знакомым
местам? Мне-- ужасно. Как хорошо было бродить под дождем в
осеннем парке. Почему тогда не было грустно в худую погоду?
Пока брошу писать, пойду пройдусь.
Вчера так и не удалось окончить письмо. Как нехорошо это с
моей стороны. Правда? Ну простите, милый Лева, я правда больше
не буду".
Ганин опустил руку с письмом, задумался, легко улыбаясь.
Как он помнил эту вот веселую ужимку ее, низкий грудной смешок,
когда она просила прощенья... Этот переход от пасмурного вздоха
к горячей живост