высек громадное скуластое лицо. Правый берег был
пологий, вереск лиловел между пятнистых берез. А потом, под
мостом, хлынула темная прохлада, сверху был тяжелый стук копыт
и колес, и когда опять лодка выплыла, солнце ослепило,
сверкнуло на концах весел, выхватило телегу с сеном, которая
как раз проезжала по низкому мосту, и зеленый скат, и над ним
белые колонны большой заколоченной усадьбы александровских
времен. А потом спустился к самой реке с обеих сторон темный
бор, и лодка с мягким шуршаньем въехала в камыши.
А дома ничего не знали, жизнь тянулась летняя, знакомая,
милая, едва затронутая далекой войной, шедшей уже целый год.
Старый, зеленовато-серый, деревянный дом, соединенный галереей
с флигелем, весело и спокойно глядел цветными глазами своих
двух стеклянных веранд на опушку парка и на оранжевый крендель
садовых тропинок, огибавших черноземную пестроту куртин. В
гостиной, где стояла белая мебель, и на скатерти стола,
расшитой розами, лежали мрамористые тома старых журналов,
желтый паркет выливался из наклонного зеркала в овальной раме,
и дагерротипы на стенах слушали, как оживало и звенело белое
пианино. Вечером высокий синий буфетчик в нитяных перчатках
выносил на веранду лампу под шелковым абажуром, и Ганин
возвращался домой пить чай, глотать холодные хлопья простокваши
на этой светлой веранде с камышовым ковром на полу и черными
лаврами вдоль каменных ступеней, ведущих в сад.
Он теперь ежедневно встречался с Машенькой, по той стороне
реки, где стояла на зеленом холму пустая белая усадьба, и был
другой парк, пошире и запущеннее, чем на мызе.
Перед этой чужой усадьбой, на высокой площадке над рекой,
стояли под липами скамьи и железный круглый стол, с дыркой
посередке для стока дождевой воды. Оттуда виден был далеко
внизу мост через тинистую излучину и шоссе, поднимавшееся в
Воскресенск. Эта площадка была их любимым местом.
И однажды, когда они встретились там в солнечный вечер
после бурного ливня, на садовом столе оказалась хулиганская
надпись. Деревенский озорник соединил их имена коротким, грубым
глаголом, безграмотно начав его с буквы "и". Надпись сделана
была химическим карандашом и слегка расплылась от дождя. Тут
же, на мокром столе, прилипли сучки, листики, меловые червячки
птичьих испражнений.
И так как стол принадлежал им, был святой, освященный их
встречами, то спокойно, молча они принялись стирать пучками
травы сырой, лиловый росчерк. И когда весь стол смешно
полиловел, и пальцы у Машеньки стали такими, как будто она
только что собирала чернику, Ганин, отвернувшись и прищуренными
глазами глядя внимательно на что-то желто-зеленое, текучее,
жаркое, что было в обыкновенное время липовой листвой, объявил
Машеньке, что давно любит ее.
Они так много целовались в эти первые дни их любви, что у
Машеньки распухали губы, и на шее, такой всегда горячей под
узлом косы, появлялись нежные подтеки. Она была удивительно
веселая, скорее смешливая, чем насмешливая. Любила песенки,
прибаутки всякие, словечки да стихи. Песенка у нее погостит
два-три дня и потом забудется, прилетит новая. Так, во время
самых первых свиданий она все повторяла, картаво и
проникновенно: "Скрутили Ванечке руки и ноги, долго томили Ваню
в остроге",-- и смеялась воркотливым, грудным смехом: "Вот
здорово-то!
пологий, вереск лиловел между пятнистых берез. А потом, под
мостом, хлынула темная прохлада, сверху был тяжелый стук копыт
и колес, и когда опять лодка выплыла, солнце ослепило,
сверкнуло на концах весел, выхватило телегу с сеном, которая
как раз проезжала по низкому мосту, и зеленый скат, и над ним
белые колонны большой заколоченной усадьбы александровских
времен. А потом спустился к самой реке с обеих сторон темный
бор, и лодка с мягким шуршаньем въехала в камыши.
А дома ничего не знали, жизнь тянулась летняя, знакомая,
милая, едва затронутая далекой войной, шедшей уже целый год.
Старый, зеленовато-серый, деревянный дом, соединенный галереей
с флигелем, весело и спокойно глядел цветными глазами своих
двух стеклянных веранд на опушку парка и на оранжевый крендель
садовых тропинок, огибавших черноземную пестроту куртин. В
гостиной, где стояла белая мебель, и на скатерти стола,
расшитой розами, лежали мрамористые тома старых журналов,
желтый паркет выливался из наклонного зеркала в овальной раме,
и дагерротипы на стенах слушали, как оживало и звенело белое
пианино. Вечером высокий синий буфетчик в нитяных перчатках
выносил на веранду лампу под шелковым абажуром, и Ганин
возвращался домой пить чай, глотать холодные хлопья простокваши
на этой светлой веранде с камышовым ковром на полу и черными
лаврами вдоль каменных ступеней, ведущих в сад.
Он теперь ежедневно встречался с Машенькой, по той стороне
реки, где стояла на зеленом холму пустая белая усадьба, и был
другой парк, пошире и запущеннее, чем на мызе.
Перед этой чужой усадьбой, на высокой площадке над рекой,
стояли под липами скамьи и железный круглый стол, с дыркой
посередке для стока дождевой воды. Оттуда виден был далеко
внизу мост через тинистую излучину и шоссе, поднимавшееся в
Воскресенск. Эта площадка была их любимым местом.
И однажды, когда они встретились там в солнечный вечер
после бурного ливня, на садовом столе оказалась хулиганская
надпись. Деревенский озорник соединил их имена коротким, грубым
глаголом, безграмотно начав его с буквы "и". Надпись сделана
была химическим карандашом и слегка расплылась от дождя. Тут
же, на мокром столе, прилипли сучки, листики, меловые червячки
птичьих испражнений.
И так как стол принадлежал им, был святой, освященный их
встречами, то спокойно, молча они принялись стирать пучками
травы сырой, лиловый росчерк. И когда весь стол смешно
полиловел, и пальцы у Машеньки стали такими, как будто она
только что собирала чернику, Ганин, отвернувшись и прищуренными
глазами глядя внимательно на что-то желто-зеленое, текучее,
жаркое, что было в обыкновенное время липовой листвой, объявил
Машеньке, что давно любит ее.
Они так много целовались в эти первые дни их любви, что у
Машеньки распухали губы, и на шее, такой всегда горячей под
узлом косы, появлялись нежные подтеки. Она была удивительно
веселая, скорее смешливая, чем насмешливая. Любила песенки,
прибаутки всякие, словечки да стихи. Песенка у нее погостит
два-три дня и потом забудется, прилетит новая. Так, во время
самых первых свиданий она все повторяла, картаво и
проникновенно: "Скрутили Ванечке руки и ноги, долго томили Ваню
в остроге",-- и смеялась воркотливым, грудным смехом: "Вот
здорово-то!