о, сквозь синее,-- и мир кажется застывшим в
лунном обмороке,-- сквозь желтое,-- и все весело чрезвычайно,--
сквозь красное,-- и небо розово, а листва, как бургундское
вино. И некоторые стекла были разбиты, а торчавшие уголки
соединены паутиной. Беседка была снутри беленая; на стенах, на
откидном столике дачники, забиравшиеся незаконно в парк,
оставляли карандашные надписи.
Так забралась и Машенька с двумя неприметными подругами.
Он сперва обогнал ее на тропинке парка, бегущей вдоль реки, и
проехал так близко, что подруги ее с визгом шарахнулись. Он
обогнул парк, перерезал его, и потом вдали, сквозь листву,
увидел, как они входят в беседку. Он прислонил велосипед к
дереву и вошел за ними.
-- В парке нельзя гулять посторонним,-- сказал он тихо и
хрипло,-- на калитке есть даже вывеска.
Она ничего не ответила, играющими раскосыми глазами
смотрела на него. Он спросил, указывая на одну из бледных
надписей: -- Это вы сделали?
А написано было: "В этой беседке двадцатого июня Машенька,
Лида и Нина пережидали грозу".
Они все три рассмеялись, и тогда он рассмеялся тоже, сел
на столик, закачал ногами, заметил некстати, что черный
шелковый носок порвался на щиколотке. И Машенька вдруг сказала,
указав на розовую дырочку: -- Смотрите, у вас -- солнышко.
Они говорили о грозе, о дачниках и о том, что он болен был
тифом, и о смешном студенте в солдатском лазарете, и о концерте
в сарае.
У нее были прелестные бойкие брови, смугловатое лицо,
подернутое тончайшим шелковистым пушком, придающим особенно
теплый оттенок щекам; ноздри раздувались пока она говорила,
посмеиваясь и высасывая сладость из травяного стебля; голос был
подвижный, картавый, с неожиданными грудными звуками, и нежно
вздрагивала ямочка на открытой шее.
Потом, к вечеру, он провожал ее и ее подруг до села и,
проходя по зеленой лесной дороге, заросшей плевелами, мимо
хромой скамьи, очень серьезно рассказывал: "Макароны растут в
Италии. Когда они еще маленькие, их зовут вермишелью. Это
значит: Мишины червяки".
Он условился с ними, что завтра повезет их всех на лодке.
Но она явилась без подруг. У шаткой пристани он развернул
грохочущую цепь большой, тяжелой, красного дерева шлюпки,
откинул брезент, ввинтил уключины, выволок весла из длинного
ящика, вдел стержень руля в стальное кольцо.
Поодаль ровно шумели шлюзы водяной мельницы; вдоль белых
складок спадающей воды рыжеватым золотом отливали подплывшие
стволы сосен.
Машенька села у руля, он оттолкнулся багром и медленно
стал грести вдоль самого берега парка, где на воде черными
павлиньими глазами отражались густые ольхи, и порхало много
темно-синих стрекоз. Потом он повернул на середину реки, виляя
между парчевых островов тины, и Машенька, держа в одной руке
оба конца мокрой рулевой веревки, другую руку опускала в воду,
стараясь сорвать глянцевито-желтую головку кувшинки. Уключины
скрипели при каждом нажиме весел; он то откидывался, то
подавался вперед, и Машенька, сидевшая против него у руля, то
отдалялась, то приближалась в своей синей кофточке, раскрытой
на легкой, дышащей блузке.
На реке теперь отражался левый, красный, как терракота,
берег, сверху поросший елью да черемухой, в красной крутизне
вырезаны были имена и даты, а в одном месте кто-то, лет десять
тому назад,
лунном обмороке,-- сквозь желтое,-- и все весело чрезвычайно,--
сквозь красное,-- и небо розово, а листва, как бургундское
вино. И некоторые стекла были разбиты, а торчавшие уголки
соединены паутиной. Беседка была снутри беленая; на стенах, на
откидном столике дачники, забиравшиеся незаконно в парк,
оставляли карандашные надписи.
Так забралась и Машенька с двумя неприметными подругами.
Он сперва обогнал ее на тропинке парка, бегущей вдоль реки, и
проехал так близко, что подруги ее с визгом шарахнулись. Он
обогнул парк, перерезал его, и потом вдали, сквозь листву,
увидел, как они входят в беседку. Он прислонил велосипед к
дереву и вошел за ними.
-- В парке нельзя гулять посторонним,-- сказал он тихо и
хрипло,-- на калитке есть даже вывеска.
Она ничего не ответила, играющими раскосыми глазами
смотрела на него. Он спросил, указывая на одну из бледных
надписей: -- Это вы сделали?
А написано было: "В этой беседке двадцатого июня Машенька,
Лида и Нина пережидали грозу".
Они все три рассмеялись, и тогда он рассмеялся тоже, сел
на столик, закачал ногами, заметил некстати, что черный
шелковый носок порвался на щиколотке. И Машенька вдруг сказала,
указав на розовую дырочку: -- Смотрите, у вас -- солнышко.
Они говорили о грозе, о дачниках и о том, что он болен был
тифом, и о смешном студенте в солдатском лазарете, и о концерте
в сарае.
У нее были прелестные бойкие брови, смугловатое лицо,
подернутое тончайшим шелковистым пушком, придающим особенно
теплый оттенок щекам; ноздри раздувались пока она говорила,
посмеиваясь и высасывая сладость из травяного стебля; голос был
подвижный, картавый, с неожиданными грудными звуками, и нежно
вздрагивала ямочка на открытой шее.
Потом, к вечеру, он провожал ее и ее подруг до села и,
проходя по зеленой лесной дороге, заросшей плевелами, мимо
хромой скамьи, очень серьезно рассказывал: "Макароны растут в
Италии. Когда они еще маленькие, их зовут вермишелью. Это
значит: Мишины червяки".
Он условился с ними, что завтра повезет их всех на лодке.
Но она явилась без подруг. У шаткой пристани он развернул
грохочущую цепь большой, тяжелой, красного дерева шлюпки,
откинул брезент, ввинтил уключины, выволок весла из длинного
ящика, вдел стержень руля в стальное кольцо.
Поодаль ровно шумели шлюзы водяной мельницы; вдоль белых
складок спадающей воды рыжеватым золотом отливали подплывшие
стволы сосен.
Машенька села у руля, он оттолкнулся багром и медленно
стал грести вдоль самого берега парка, где на воде черными
павлиньими глазами отражались густые ольхи, и порхало много
темно-синих стрекоз. Потом он повернул на середину реки, виляя
между парчевых островов тины, и Машенька, держа в одной руке
оба конца мокрой рулевой веревки, другую руку опускала в воду,
стараясь сорвать глянцевито-желтую головку кувшинки. Уключины
скрипели при каждом нажиме весел; он то откидывался, то
подавался вперед, и Машенька, сидевшая против него у руля, то
отдалялась, то приближалась в своей синей кофточке, раскрытой
на легкой, дышащей блузке.
На реке теперь отражался левый, красный, как терракота,
берег, сверху поросший елью да черемухой, в красной крутизне
вырезаны были имена и даты, а в одном месте кто-то, лет десять
тому назад,