о потер лоб рукой, задышал ровнее. --
Миновало,-- сказал он.-- На время миновало. У меня все капли
вышли. Потому было так худо.
-- И капель купим. Хотите перебраться ко мне на постель?..
-- Нет... Я посижу и пойду к себе. Миновало. А завтра
утром...
-- Отложим до пятницы,-- сказал Ганин.-- Виза не убежит.
Подтягин облизал толстым, пупырчатым .языком засохшие
губы:
-- Меня в Париже давно ждут, Левушка. А у племянницы нет
денег выслать мне на дорогу. Эх-ма...
Ганин сел на подоконник (и мельком подумал: "Я так сидел
совсем недавно, .но где?" И вдруг вспомнил-- цветную глубину
беседки, белый откидной столик, дырку на носке).
-- Потушите, пожалуйста, свет, голубчик,-- попросил
Подтягин.-- Больно глазам.
В полутьме все показалось очень странным: и шум первых
поездов, и эта большая седая тень в кресле, и блеск пролитой
воды на полу. И все это было гораздо таинственнее и смутнее той
бессмертной действительности, которой жил Ганин.
IX
Утром Колин заваривал для Горноцветова чай. В этот четверг
Горноцветов должен был рано поехать за город, чтобы повидать
балерину, набиравшую труппу, и потому все в доме еще спали,
когда Колин, в необыкновенно грязном японском халатике и в
потрепанных ботинках на босу ногу, поплелся в кухню за
кипятком. Его круглое, неумное, очень русское лицо, со
вздернутым носом и синими томными глазами (сам он думал, что
похож на верленовского "полу-пьерро, полу-гаврош", было помято
и лоснилось, белокурые волосы, еще не причесанные на косой ряд,
падали поперек лба, свободные шнурки ботинок со звуком мелкого
дождя похлестывали об пол. Он по-женски надувал губы, возясь с
чайником, а потом стал что-то мурлыкать, тихо и сосредоточенно.
Гроноцветов кончал одеваться, завязывал бантиком пятнистый
галстук перед зеркалом, сердясь на прыщ, только что срезанный
при бритье и теперь сочащийся желтой кровью сквозь плотный слой
пудры. Лицо у него было темное, очень правильное, длинные
загнутые ресницы придавали его карим глазам ясное, невинное
выраженье, черные короткие волосы слегка курчавились, он
по-кучерски брил сзади шею и отпускал бачки, которые двумя
темными полосками загибались вдоль ушей. Был он, как и его
приятель, невысокого роста, очень тощий, с прекрасно развитыми
мускулами ног, но узенький в груди и в плечах.
Они подружились сравнительно недавно, танцевали в русском
кабаре где-то на Балканах и месяца два тому назад приехали в
Берлин в поисках театральной фортуны. Особый оттенок,
таинственная жеманность несколько отделяла их от остальных
пансионеров, но, говоря по совести, нельзя было порицать
голубиное счастье этой безобидной четы.
Колин, после ухода друга, оставшись один в неубранной
комнате, открыл прибор для отделки ногтей и, вполголоса
напевая, стал подрезывать себе заусенцы. Чрезмерной
чистоплотностью он не отличался, зато ногти держал в отменном
порядке.
В комнате тяжело пахло ориганом и потом; в мыльной воде
плавал пучок волос, выдернутых из гребешка. По стенам поднимали
ножку балетные снимки; на столе лежал большой раскрытый веер и
рядом с ним -- грязный крахмальный воротничок.
Колин, полюбовавшись на пунцоватый блеск вычищенных
ногтей, тщательно вымыл руки, натер лицо и шею туалетной водой,
душистой до тошноты, скинув ха
Миновало,-- сказал он.-- На время миновало. У меня все капли
вышли. Потому было так худо.
-- И капель купим. Хотите перебраться ко мне на постель?..
-- Нет... Я посижу и пойду к себе. Миновало. А завтра
утром...
-- Отложим до пятницы,-- сказал Ганин.-- Виза не убежит.
Подтягин облизал толстым, пупырчатым .языком засохшие
губы:
-- Меня в Париже давно ждут, Левушка. А у племянницы нет
денег выслать мне на дорогу. Эх-ма...
Ганин сел на подоконник (и мельком подумал: "Я так сидел
совсем недавно, .но где?" И вдруг вспомнил-- цветную глубину
беседки, белый откидной столик, дырку на носке).
-- Потушите, пожалуйста, свет, голубчик,-- попросил
Подтягин.-- Больно глазам.
В полутьме все показалось очень странным: и шум первых
поездов, и эта большая седая тень в кресле, и блеск пролитой
воды на полу. И все это было гораздо таинственнее и смутнее той
бессмертной действительности, которой жил Ганин.
IX
Утром Колин заваривал для Горноцветова чай. В этот четверг
Горноцветов должен был рано поехать за город, чтобы повидать
балерину, набиравшую труппу, и потому все в доме еще спали,
когда Колин, в необыкновенно грязном японском халатике и в
потрепанных ботинках на босу ногу, поплелся в кухню за
кипятком. Его круглое, неумное, очень русское лицо, со
вздернутым носом и синими томными глазами (сам он думал, что
похож на верленовского "полу-пьерро, полу-гаврош", было помято
и лоснилось, белокурые волосы, еще не причесанные на косой ряд,
падали поперек лба, свободные шнурки ботинок со звуком мелкого
дождя похлестывали об пол. Он по-женски надувал губы, возясь с
чайником, а потом стал что-то мурлыкать, тихо и сосредоточенно.
Гроноцветов кончал одеваться, завязывал бантиком пятнистый
галстук перед зеркалом, сердясь на прыщ, только что срезанный
при бритье и теперь сочащийся желтой кровью сквозь плотный слой
пудры. Лицо у него было темное, очень правильное, длинные
загнутые ресницы придавали его карим глазам ясное, невинное
выраженье, черные короткие волосы слегка курчавились, он
по-кучерски брил сзади шею и отпускал бачки, которые двумя
темными полосками загибались вдоль ушей. Был он, как и его
приятель, невысокого роста, очень тощий, с прекрасно развитыми
мускулами ног, но узенький в груди и в плечах.
Они подружились сравнительно недавно, танцевали в русском
кабаре где-то на Балканах и месяца два тому назад приехали в
Берлин в поисках театральной фортуны. Особый оттенок,
таинственная жеманность несколько отделяла их от остальных
пансионеров, но, говоря по совести, нельзя было порицать
голубиное счастье этой безобидной четы.
Колин, после ухода друга, оставшись один в неубранной
комнате, открыл прибор для отделки ногтей и, вполголоса
напевая, стал подрезывать себе заусенцы. Чрезмерной
чистоплотностью он не отличался, зато ногти держал в отменном
порядке.
В комнате тяжело пахло ориганом и потом; в мыльной воде
плавал пучок волос, выдернутых из гребешка. По стенам поднимали
ножку балетные снимки; на столе лежал большой раскрытый веер и
рядом с ним -- грязный крахмальный воротничок.
Колин, полюбовавшись на пунцоватый блеск вычищенных
ногтей, тщательно вымыл руки, натер лицо и шею туалетной водой,
душистой до тошноты, скинув ха