рики оставил жирный след.
Конверт был крепко надушен, и Ганин мельком подумал, что
надушить письмо то же, что опрыскать духами сапоги для того,
чтобы перейти через улицу. Он надул щеки, выпустил воздух и
сунул нераспечатанное письмо в карман. Спустя несколько минут
он его опять вынул, повертел в руках и кинул на стол. Потом
прошелся раза два по комнате.
Все двери пансиона были открыты. Звуки утренней уборки
мешались с шумом поездов, которые, пользуясь сквозняками,
прокатывали по всем комнатам. Ганин, остававшийся по утрам
дома, обычно сам выметал сор, стелил постель. Он теперь
спохватился, что второй день не убирал комнаты, и вышел в
коридор в поисках щетки и тряпки. Лидия Николаевна с ведром в
руке шуркнула мимо него, как мышь, и на ходу спросила: "Вам
Эрика передала письмо?"
Ганин молча кивнул и взял половую щетку, лежавшую на
дубовом бауле. В зеркале прихожей он увидел отраженную глубину
комнаты Алферова, дверь которой была настежь открыта. В этой
солнечной глубине -- день был на диво погожий -- косой конус
озаренной пыли проходил через угол письменного стола, и он с
мучительной ясностью представил себе те фотографии, которые
сперва ему показывал Алферов, и которые он потом с таким
волненьем рассматривал один, когда помешала ему Клара. На этих
снимках Машенька была совсем такой, какой он ее помнил, и
теперь страшно было подумать, что его прошлое лежит в чужом
столе. В зеркале отраженье захлопнулось: это Лидия Николаевна,
мышиными шажками просеменив по коридору, толкнула открытую
дверь.
Ганин со щеткой в руке вернулся в свою комнату. На столе
лежало сиреневое пятно. Он вспомнил по быстрому сочетанью
мыслей, вызванных этим пятном и отраженьем стола в зеркале, те
другие, очень старые письма, что хранились у него в черном
бумажнике, лежащем рядом с крымским браунингом, на дне
чемодана.
Он загреб длинный конверт со стола, локтем отпахнул пошире
оконную раму и сильными своими пальцами разорвал накрест
письмо, разорвал опять каждую долю, пустил лоскутки по ветру, и
бумажные снежинки полетели, сияя, в солнечную бездну. Один
лоскуток порхнул на подоконник, Ганин прочел на нем несколько
изуродованных строк:
нечно, сумею теб
юбовь.
Я только про
обы ты был сча
Он щелчком скинул его с подоконника в бездну, откуда веяло
запахом угля, весенним простором, и, облегченно двинув плечами,
принялся убирать комнату.
Потом он слышал, как один за другим возвращались к обеду
соседи, как Алферов громко смеялся, как Подтягин что-то мягко
бормотал. И еще спустя некоторое время, Эрика вышла в коридор и
уныло забухала в гонг.
Идя к обеду, он обогнал у двери столовой Клару, которая
испуганно взглянула на него. И Ганин улыбнулся, да такой
красивой и ласковой улыбкой, что Клара подумала: "Пускай он
вор,-- а все-таки такого второго нет". Ганин открыл дверь, она
наклонила голову и прошла мимо него в столовую. Остальные уже
сидели по местам, и Лидия Николаевна, держа громадную ложку в
крохотной увядшей руке, грустно разливала суп.
У Подтягина сегодня опять ничего не вышло. Старику
действительно не везло. Французы разрешили приехать, а немцы
почему-то не выпускали. Между тем у него оставалось как раз
достаточно средств, чтобы выехать, а продлись эта канитель еще
неделю, день
Конверт был крепко надушен, и Ганин мельком подумал, что
надушить письмо то же, что опрыскать духами сапоги для того,
чтобы перейти через улицу. Он надул щеки, выпустил воздух и
сунул нераспечатанное письмо в карман. Спустя несколько минут
он его опять вынул, повертел в руках и кинул на стол. Потом
прошелся раза два по комнате.
Все двери пансиона были открыты. Звуки утренней уборки
мешались с шумом поездов, которые, пользуясь сквозняками,
прокатывали по всем комнатам. Ганин, остававшийся по утрам
дома, обычно сам выметал сор, стелил постель. Он теперь
спохватился, что второй день не убирал комнаты, и вышел в
коридор в поисках щетки и тряпки. Лидия Николаевна с ведром в
руке шуркнула мимо него, как мышь, и на ходу спросила: "Вам
Эрика передала письмо?"
Ганин молча кивнул и взял половую щетку, лежавшую на
дубовом бауле. В зеркале прихожей он увидел отраженную глубину
комнаты Алферова, дверь которой была настежь открыта. В этой
солнечной глубине -- день был на диво погожий -- косой конус
озаренной пыли проходил через угол письменного стола, и он с
мучительной ясностью представил себе те фотографии, которые
сперва ему показывал Алферов, и которые он потом с таким
волненьем рассматривал один, когда помешала ему Клара. На этих
снимках Машенька была совсем такой, какой он ее помнил, и
теперь страшно было подумать, что его прошлое лежит в чужом
столе. В зеркале отраженье захлопнулось: это Лидия Николаевна,
мышиными шажками просеменив по коридору, толкнула открытую
дверь.
Ганин со щеткой в руке вернулся в свою комнату. На столе
лежало сиреневое пятно. Он вспомнил по быстрому сочетанью
мыслей, вызванных этим пятном и отраженьем стола в зеркале, те
другие, очень старые письма, что хранились у него в черном
бумажнике, лежащем рядом с крымским браунингом, на дне
чемодана.
Он загреб длинный конверт со стола, локтем отпахнул пошире
оконную раму и сильными своими пальцами разорвал накрест
письмо, разорвал опять каждую долю, пустил лоскутки по ветру, и
бумажные снежинки полетели, сияя, в солнечную бездну. Один
лоскуток порхнул на подоконник, Ганин прочел на нем несколько
изуродованных строк:
нечно, сумею теб
юбовь.
Я только про
обы ты был сча
Он щелчком скинул его с подоконника в бездну, откуда веяло
запахом угля, весенним простором, и, облегченно двинув плечами,
принялся убирать комнату.
Потом он слышал, как один за другим возвращались к обеду
соседи, как Алферов громко смеялся, как Подтягин что-то мягко
бормотал. И еще спустя некоторое время, Эрика вышла в коридор и
уныло забухала в гонг.
Идя к обеду, он обогнал у двери столовой Клару, которая
испуганно взглянула на него. И Ганин улыбнулся, да такой
красивой и ласковой улыбкой, что Клара подумала: "Пускай он
вор,-- а все-таки такого второго нет". Ганин открыл дверь, она
наклонила голову и прошла мимо него в столовую. Остальные уже
сидели по местам, и Лидия Николаевна, держа громадную ложку в
крохотной увядшей руке, грустно разливала суп.
У Подтягина сегодня опять ничего не вышло. Старику
действительно не везло. Французы разрешили приехать, а немцы
почему-то не выпускали. Между тем у него оставалось как раз
достаточно средств, чтобы выехать, а продлись эта канитель еще
неделю, день