тку, опустила окно на своей
стороне и опять откинулась. Мы неслись сквозь полосатый,
пятнистый лес.
"Как мама?", спросила она вежливенько, и я сказал, что
доктора не совсем еще установили, в чем дело. Во всяком случае
что-то с желудком.
"Что-то жуткое?"
"Нет, с желудком".
Я объяснил, что нам придется оставаться некоторое время
поблизости; больница находилась в деревне около веселого городка
Лепингвиля, где в начале девятнадцатого века жил знаменитый поэт
и где мы пересмотрим все кинопрограммы. Она нашла, что проект -
первый сорт и спросила, достигнем ли Лепингвиля до девяти
вечера.
"Мы будем в Брайсланде к обеду", ответил я. "А завтра
посетим Лепингвиль. Какова была вчерашняя экскурсия? Тебе было
очень весело в лагере?"
"У-гу"
"Жаль уезжать?"
"Унг-унг".
"Говори, Ло, а не хрюкай. Расскажи мне что-нибудь".
"Что именно, па-па-ша?(TM) (последнее слово она произнесла
очень раздельно и не без иронии}.
"Все равно что".
"Можно вас называть на ты и папа?" (при этом прищурилась,
глядя на дорогу).
"Можно".
"Вот умора! Когда это вы в маму успели втюриться?"
"Придет день, милая Ло, когда ты поймешь многие чувства и
положения, как, например, гармонию и красоту чисто духовных
отношений".
"Как же!", произнесла грубая нимфетка.
В диалоге наступила неопределенная пауза, заполненная
живописной окрестностью.
"Посмотри-ка, Ло, сколько там коров на том склоне!"
"Мне кажется, меня вырвет, если посмотрю на еще одну
корову".
"Знаешь, Ло, я ужасно скучал по тебе".
"А вот я по тебе не скучала. Мало того - мерзко изменяла,
но это ровно ничего не значит, так как ты все равно перестал
мной интересоваться. Вы здорово лупите, господин. Гораздо
скорее, чем мама".
Я перешел со слепой скорости в семьдесят миль в час на
полуслепую в пятьдесят.
"Почему ты думаешь, что я перестал тобой интересоваться?"
"Ну, во-первых, ты меня еще не поцеловал".
Внутренне обмирая, внутренне изнывая, я смутно увидел
впереди сравнительно широкую обочину и с подскоками и
покачиванием съехал на траву. Помни, что это ребенок, помни что
это...
Не успел автомобиль остановиться, как Лолита так и вплыла
в мои объятия. Не смея, не смея дать себе волю - не смея
позволить себе понять, что именно это (сладкая влажность, зыбкий
огонь) и есть начало той несказанной жизни, которую усилием воли
при умелой поддержке судьбы я наконец заставил осуществиться -
не смея по-настоящему ее целовать, я прикасался к ее горячим
раскрывающимся губам с величайшим благоговением, впивал ее
мелкими глотками - о, совершенно безгрешно! Но она, нетерпеливо
ерзнув, прижала свой рот к моему так крепко, что я почувствовал
ее крупные передние зубы и разделил с ней мятный вкус ее слюны.
Я, конечно, знал, что с ее стороны это только невинная игра,
шалость подростка. Подражание подделке в фальшивом романе.
Всякий душеврачитель, как и всякий растлитель, подтвердит вам,
что пределы и правила этих детских игр расплывчаты или, во
всяком случае, слишком по-детски субтильны, чтобы их мог уловить
взрослый партнер, а потому я ужасно боялся зайти слишком далеко
и заставить ее отпрянуть с испуганным отвращением, и так как мне
больше всего, и мучительнее всего, хотелось поскорее пронести ее
под полой
стороне и опять откинулась. Мы неслись сквозь полосатый,
пятнистый лес.
"Как мама?", спросила она вежливенько, и я сказал, что
доктора не совсем еще установили, в чем дело. Во всяком случае
что-то с желудком.
"Что-то жуткое?"
"Нет, с желудком".
Я объяснил, что нам придется оставаться некоторое время
поблизости; больница находилась в деревне около веселого городка
Лепингвиля, где в начале девятнадцатого века жил знаменитый поэт
и где мы пересмотрим все кинопрограммы. Она нашла, что проект -
первый сорт и спросила, достигнем ли Лепингвиля до девяти
вечера.
"Мы будем в Брайсланде к обеду", ответил я. "А завтра
посетим Лепингвиль. Какова была вчерашняя экскурсия? Тебе было
очень весело в лагере?"
"У-гу"
"Жаль уезжать?"
"Унг-унг".
"Говори, Ло, а не хрюкай. Расскажи мне что-нибудь".
"Что именно, па-па-ша?(TM) (последнее слово она произнесла
очень раздельно и не без иронии}.
"Все равно что".
"Можно вас называть на ты и папа?" (при этом прищурилась,
глядя на дорогу).
"Можно".
"Вот умора! Когда это вы в маму успели втюриться?"
"Придет день, милая Ло, когда ты поймешь многие чувства и
положения, как, например, гармонию и красоту чисто духовных
отношений".
"Как же!", произнесла грубая нимфетка.
В диалоге наступила неопределенная пауза, заполненная
живописной окрестностью.
"Посмотри-ка, Ло, сколько там коров на том склоне!"
"Мне кажется, меня вырвет, если посмотрю на еще одну
корову".
"Знаешь, Ло, я ужасно скучал по тебе".
"А вот я по тебе не скучала. Мало того - мерзко изменяла,
но это ровно ничего не значит, так как ты все равно перестал
мной интересоваться. Вы здорово лупите, господин. Гораздо
скорее, чем мама".
Я перешел со слепой скорости в семьдесят миль в час на
полуслепую в пятьдесят.
"Почему ты думаешь, что я перестал тобой интересоваться?"
"Ну, во-первых, ты меня еще не поцеловал".
Внутренне обмирая, внутренне изнывая, я смутно увидел
впереди сравнительно широкую обочину и с подскоками и
покачиванием съехал на траву. Помни, что это ребенок, помни что
это...
Не успел автомобиль остановиться, как Лолита так и вплыла
в мои объятия. Не смея, не смея дать себе волю - не смея
позволить себе понять, что именно это (сладкая влажность, зыбкий
огонь) и есть начало той несказанной жизни, которую усилием воли
при умелой поддержке судьбы я наконец заставил осуществиться -
не смея по-настоящему ее целовать, я прикасался к ее горячим
раскрывающимся губам с величайшим благоговением, впивал ее
мелкими глотками - о, совершенно безгрешно! Но она, нетерпеливо
ерзнув, прижала свой рот к моему так крепко, что я почувствовал
ее крупные передние зубы и разделил с ней мятный вкус ее слюны.
Я, конечно, знал, что с ее стороны это только невинная игра,
шалость подростка. Подражание подделке в фальшивом романе.
Всякий душеврачитель, как и всякий растлитель, подтвердит вам,
что пределы и правила этих детских игр расплывчаты или, во
всяком случае, слишком по-детски субтильны, чтобы их мог уловить
взрослый партнер, а потому я ужасно боялся зайти слишком далеко
и заставить ее отпрянуть с испуганным отвращением, и так как мне
больше всего, и мучительнее всего, хотелось поскорее пронести ее
под полой