миться с лагерными наставниками?
Или взглянуть на домики, где помещаются девочки? Каждый из них
носит имя одного из зверьков Вальтера Диснея. Или осмотреть
Главный дом? А не то послать Чарли немедленно за ней? Девочки
как раз кончают украшать столовую для вечеринки (может быть,
потом Шерли Хольмс расскажет кому-нибудь: на бедняге просто лица
не было).
Хочу на минуту продлить эту сцену со всеми ее мелочами и
роковыми подробностями. Карга, выписывающая расписку, скребущая
голову, выдвигающая ящик стола, сыплющая сдачу в мою
нетерпеливую ладонь, потом аккуратно раскладывающая поверх монет
несколько ассигнаций с бодрым возгласом: "и вот еще десять!";
фотографии девчоночек; еще живая цветисты бабочка, надежно
приколотая к стенке (отдел природоведения); обрамленный диплом
лагерной диэтистки; мои дрожащие руки; отзыв, приготовленный
усердной начальницей о поведении Долли Гейз за июль ("весьма
удовлетворительно; интересуется плаванием и греблей"); шум
деревьев и пение птиц, и мое колотящееся сердце...
Я стоял спиной к открытой двери и вдруг почувствовал прилив
крови к голове, услышав за собой ее дыхание и голос. Она
явилась, волоча свой подскакивавший тяжелый чемодан. "Здрасте,
здрасте", и смирно стала, глядя на меня лукавыми, радостными
глазами и приоткрыв нежные губы, на которых играла чуть
глуповатая, но удивительно обаятельная улыбка. Была она худее и
выше, и на миг мне почудилось, что лицо у нее подурнело по
сравнению с мысленным снимком, который я хранил больше месяца:
щеки казались впавшими, и слишком частые веснушки как бы
размазывали розовую деревенскую красоту ее черт. Это первое
впечатление (узенький человеческий интервал между двумя ударами
хищного сердца) ясно предуказывало одно: все, что овдовелому
Гумберту следовало сделать, все, что он хотел и собирался
сделать, - было дать этой осунувшейся, хоть и окрашенной солнцем
сиротке aux yeux battus (и даже эти свинцовые тени под глазами
были в веснушках) порядочное образование, здоровое, счастливое
детство, чистый дом, милых подружек, среди которых (если Парки
соблаговолят несчастного вознаградить) он, может быть, найдет
хорошенькую отроковицу, предназначенную исключительно для герра
доктора Гумберта. Впрочем, во мгновение ока, как говорят немцы,
эта небесно-добродетельная линия поведения была стерта, и я
догнал добычу (время движется быстрее наших фантазий!), и она
снова была моей Лолитой - и даже была ею больше, чем когдалибо.
Я опустил руку на ее теплую русую головку и подхватил ее
чемодан. Она состояла вся из роз и меда; на ней было ее самое
яркое ситцевое платье с узором из красных яблочек; руки и ноги
покрывал густой золотисто-коричневый загар; царапинки на них
походили на пунктир из крошечных запекшихся рубинов, а рубчатые
отвороты белых шерстяных носков кончались на памятном мне
уровне; и то ли из-за детской ее походки, то ли оттого, что я
помнил ее всегда на плоских подошвах, но казалось, что ее
коричнево-белые полуботинки ей слишком велики и что у них
слишком высокие каблуки. Прощай, лагерь "Ку", веселый "Ку-ку",
прощай, простой нездоровый стол, прощай, друг Чарли! В жарком
автомобиле она уселась рядом со мной, пришлепнула проворную муху
на своей прелестной коленке, потом, энергично обрабатывая во рту
резиновую жвачку и быстро вертя рукоя
Или взглянуть на домики, где помещаются девочки? Каждый из них
носит имя одного из зверьков Вальтера Диснея. Или осмотреть
Главный дом? А не то послать Чарли немедленно за ней? Девочки
как раз кончают украшать столовую для вечеринки (может быть,
потом Шерли Хольмс расскажет кому-нибудь: на бедняге просто лица
не было).
Хочу на минуту продлить эту сцену со всеми ее мелочами и
роковыми подробностями. Карга, выписывающая расписку, скребущая
голову, выдвигающая ящик стола, сыплющая сдачу в мою
нетерпеливую ладонь, потом аккуратно раскладывающая поверх монет
несколько ассигнаций с бодрым возгласом: "и вот еще десять!";
фотографии девчоночек; еще живая цветисты бабочка, надежно
приколотая к стенке (отдел природоведения); обрамленный диплом
лагерной диэтистки; мои дрожащие руки; отзыв, приготовленный
усердной начальницей о поведении Долли Гейз за июль ("весьма
удовлетворительно; интересуется плаванием и греблей"); шум
деревьев и пение птиц, и мое колотящееся сердце...
Я стоял спиной к открытой двери и вдруг почувствовал прилив
крови к голове, услышав за собой ее дыхание и голос. Она
явилась, волоча свой подскакивавший тяжелый чемодан. "Здрасте,
здрасте", и смирно стала, глядя на меня лукавыми, радостными
глазами и приоткрыв нежные губы, на которых играла чуть
глуповатая, но удивительно обаятельная улыбка. Была она худее и
выше, и на миг мне почудилось, что лицо у нее подурнело по
сравнению с мысленным снимком, который я хранил больше месяца:
щеки казались впавшими, и слишком частые веснушки как бы
размазывали розовую деревенскую красоту ее черт. Это первое
впечатление (узенький человеческий интервал между двумя ударами
хищного сердца) ясно предуказывало одно: все, что овдовелому
Гумберту следовало сделать, все, что он хотел и собирался
сделать, - было дать этой осунувшейся, хоть и окрашенной солнцем
сиротке aux yeux battus (и даже эти свинцовые тени под глазами
были в веснушках) порядочное образование, здоровое, счастливое
детство, чистый дом, милых подружек, среди которых (если Парки
соблаговолят несчастного вознаградить) он, может быть, найдет
хорошенькую отроковицу, предназначенную исключительно для герра
доктора Гумберта. Впрочем, во мгновение ока, как говорят немцы,
эта небесно-добродетельная линия поведения была стерта, и я
догнал добычу (время движется быстрее наших фантазий!), и она
снова была моей Лолитой - и даже была ею больше, чем когдалибо.
Я опустил руку на ее теплую русую головку и подхватил ее
чемодан. Она состояла вся из роз и меда; на ней было ее самое
яркое ситцевое платье с узором из красных яблочек; руки и ноги
покрывал густой золотисто-коричневый загар; царапинки на них
походили на пунктир из крошечных запекшихся рубинов, а рубчатые
отвороты белых шерстяных носков кончались на памятном мне
уровне; и то ли из-за детской ее походки, то ли оттого, что я
помнил ее всегда на плоских подошвах, но казалось, что ее
коричнево-белые полуботинки ей слишком велики и что у них
слишком высокие каблуки. Прощай, лагерь "Ку", веселый "Ку-ку",
прощай, простой нездоровый стол, прощай, друг Чарли! В жарком
автомобиле она уселась рядом со мной, пришлепнула проворную муху
на своей прелестной коленке, потом, энергично обрабатывая во рту
резиновую жвачку и быстро вертя рукоя