ым
кваканием на ломаном английском языке, я решил заказать на
будущую ночь по телеграфу комнату с двумя постелями. Каким я был
неловким, неуверенным, смешным сказочным принцем! Как посмеются
надо мной некоторые из моих читателей, узнав о моих затруднениях
в составлении телеграммы! Что сказать: Гумберт и дочь? Гумбург с
маленькой дочкой? Гомберг и малолетняя девочка? Гомбург и его
дитя? Смешная ошибка, в конце концов оказавшаяся в телеграмме -
эта буква "г" в конце имени - осталась как бы телепатическим
отголоском моих колебаний.
А затем, в бархатном мраке летней ночи, мои мечтания над
припасенным мной приворотным зельем. О, скупой Гамбург! Не был
ли он сущим "зачарованным охотником" в эти минуты раздумья над
своей коробочкой с волшебной амуницией? Мог ли он позволить
себе, чтобы рассеять демонов бессонницы, самому испробовать одну
из этих аметистовых капсюль? Их было всего сорок - сорок ночей в
обществе хрупкого создания, спящего рядом с моим тугостучащим
сердцем... Мог ли я в поисках сна лишить самого себя одной такой
ночи? Разумеется, нет! Слишком была драгоценна каждая из этих
лилипутовых слив, каждый микроскопический планетарий с его живой
россыпью звезд. 0, дайте мне хоть разок посентиментальничать! Я
так устал быть циником!
26
Меня не отпускает головная боль в тусклом воздухе этой
склепоподобной темницы, но я не сдамся. Написал уже свыше ста
страниц, а ни до чего еще не договорился. Мой календарь начинает
путаться. Я поехал за ней этак в середине августа 1947-го года.
Нет, кажется, больше не могу. Сердце, голова - словом, все
плохо. Лолита, Лолита, Лолита, Лолита, Лолита, Лолита, Лолита,
Лолита. Повторяй это имя, наборщик, пока не кончится страница.
27
Все еще в Паркинггоне. С трудом удалось уснуть на часок.
Проснулся от бессмысленного и ужасно изнурительного соития с
маленьким мохнатым, совершенно мне незнакомым гермафродитом. К
тому времени было шесть часов утра, и мне вдруг пришло на ум,
что, пожалуй, недурно приехать в лагерь раньше, чем условлено.
Мне оставалось еще около ста миль езды, а потом предстояло
добираться до Туманных Гор и Брайсланда. Если я сказал, что
приеду за Долли в середине дня, то лишь потому, что мое
нетерпеливое воображение требовало скорейшего наступления
милосердной ночи; но теперь мне стали мерещиться всякие
осложнения и я весь трясся от мысли, что за время отсрочки она
может вдруг взять да и позвонить в Рамздэль. Однако, когда в
девять тридцать утра я попытался завести мотор, оказалось, что
батарея приказала долго жить, и был полдень, когда наконец я
покинул Паркинггон.
Я домчался до места своего назначения в половине третьего;
оставил автомобиль в сосновой роще, где хулиганского вида рыжий
мальчишка в зеленой рубашке занимался в мрачном одиночестве
старинной игрой - набрасыванием издалека подков на вбитый в
землю кол. Он молча указал мне на штукатурчатый домик, где
находилась контора лагеря; мне пришлось, замирая от волнения,
выслушивать в продолжение нескольких минут пронырливые
соболезнования лагерной начальницы, неряшливой, жизнью
потрепанной женщины с ржавого цвета волосами. Она сказала, что
Долли уложилась и готова ехать; что девочка знает о болезни
матери, но не знает, насколько это серьезно. Не хочет ли г-н
Гейз, т. е. г-н Гумберт, познако
кваканием на ломаном английском языке, я решил заказать на
будущую ночь по телеграфу комнату с двумя постелями. Каким я был
неловким, неуверенным, смешным сказочным принцем! Как посмеются
надо мной некоторые из моих читателей, узнав о моих затруднениях
в составлении телеграммы! Что сказать: Гумберт и дочь? Гумбург с
маленькой дочкой? Гомберг и малолетняя девочка? Гомбург и его
дитя? Смешная ошибка, в конце концов оказавшаяся в телеграмме -
эта буква "г" в конце имени - осталась как бы телепатическим
отголоском моих колебаний.
А затем, в бархатном мраке летней ночи, мои мечтания над
припасенным мной приворотным зельем. О, скупой Гамбург! Не был
ли он сущим "зачарованным охотником" в эти минуты раздумья над
своей коробочкой с волшебной амуницией? Мог ли он позволить
себе, чтобы рассеять демонов бессонницы, самому испробовать одну
из этих аметистовых капсюль? Их было всего сорок - сорок ночей в
обществе хрупкого создания, спящего рядом с моим тугостучащим
сердцем... Мог ли я в поисках сна лишить самого себя одной такой
ночи? Разумеется, нет! Слишком была драгоценна каждая из этих
лилипутовых слив, каждый микроскопический планетарий с его живой
россыпью звезд. 0, дайте мне хоть разок посентиментальничать! Я
так устал быть циником!
26
Меня не отпускает головная боль в тусклом воздухе этой
склепоподобной темницы, но я не сдамся. Написал уже свыше ста
страниц, а ни до чего еще не договорился. Мой календарь начинает
путаться. Я поехал за ней этак в середине августа 1947-го года.
Нет, кажется, больше не могу. Сердце, голова - словом, все
плохо. Лолита, Лолита, Лолита, Лолита, Лолита, Лолита, Лолита,
Лолита. Повторяй это имя, наборщик, пока не кончится страница.
27
Все еще в Паркинггоне. С трудом удалось уснуть на часок.
Проснулся от бессмысленного и ужасно изнурительного соития с
маленьким мохнатым, совершенно мне незнакомым гермафродитом. К
тому времени было шесть часов утра, и мне вдруг пришло на ум,
что, пожалуй, недурно приехать в лагерь раньше, чем условлено.
Мне оставалось еще около ста миль езды, а потом предстояло
добираться до Туманных Гор и Брайсланда. Если я сказал, что
приеду за Долли в середине дня, то лишь потому, что мое
нетерпеливое воображение требовало скорейшего наступления
милосердной ночи; но теперь мне стали мерещиться всякие
осложнения и я весь трясся от мысли, что за время отсрочки она
может вдруг взять да и позвонить в Рамздэль. Однако, когда в
девять тридцать утра я попытался завести мотор, оказалось, что
батарея приказала долго жить, и был полдень, когда наконец я
покинул Паркинггон.
Я домчался до места своего назначения в половине третьего;
оставил автомобиль в сосновой роще, где хулиганского вида рыжий
мальчишка в зеленой рубашке занимался в мрачном одиночестве
старинной игрой - набрасыванием издалека подков на вбитый в
землю кол. Он молча указал мне на штукатурчатый домик, где
находилась контора лагеря; мне пришлось, замирая от волнения,
выслушивать в продолжение нескольких минут пронырливые
соболезнования лагерной начальницы, неряшливой, жизнью
потрепанной женщины с ржавого цвета волосами. Она сказала, что
Долли уложилась и готова ехать; что девочка знает о болезни
матери, но не знает, насколько это серьезно. Не хочет ли г-н
Гейз, т. е. г-н Гумберт, познако