ва слабели. Ее дрожащий
рот, кривясь от горечи таинственного зелья, с легким придыханием
приближался к моему лицу. Она старалась унять боль любви тем,
что резко терла свои сухие губы о мои, но вдруг отклонялась с
порывистым взмахом кудрей, а затем опять сумрачно льнула и
позволяла мне питаться ее раскрытыми устами, меж тем как я,
великодушно готовый ей подарить все - мое сердце, горло,
внутренности, - давал ей держать в неловком кулачке скипетр моей
страсти.
Помню запах какой-то пудры - которую она, кажется, крала у
испанской горничной матери - сладковатый, дешевый, мускусный
душок; он сливался с ее собственным бисквитным запахом, и
внезапно чаша моих чувств наполнилась до краев; неожиданная
суматоха под ближним кустом помешала им перелиться. Мы застыли и
с болезненным содроганием в жилах прислушались к шуму,
произведенному, вероятно, всего лишь охотившейся кошкой. Но
одновременно, увы, со стороны дома раздался голос госпожи Ли,
звавший дочь с дико нарастающими перекатами, и доктор Купер
тяжело прохромал с веранды в сад. Но эта мимозовая заросль,
туман звезд, озноб, огонь, медовая роса и моя мука остались со
мной, и эта девочка с наглаженными морем ногами и пламенным
языком с той поры преследовала меня неотвязно - покуда наконец
двдцать четыре года спустя я не рассеял наваждения, воскресив ее
в другой.
5
Дни моей юности, как оглянусь на них, кажутся улетающим от
меня бледным вихрем повторных лоскутков, как утренняя мятель
употребленных бумажек, видных пассажиру американского экспресса
в заднее наблюдательное окно последнего вагона, за которым они
вьются. В моих гигиенических сношениях с женщинами я был
практичен, насмешлив и быстр. В мои университетские годы в
Лондоне и Париже я удовлетворялся платными цыпками. Мои занятия
науками были прилежны и пристальны, но не очень плодотворны.
Сначала я думал стать психиатром, как многие неудачники; но я
был неудачником особенным; меня охватила диковинная усталость
(надо пойти к доктору - такое томление); и я перешел на изучение
английской литературы, которым пробавляется не один
поэт-пустоцвет, превратясь в профессора с трубочкой, в пиджаке
из добротной шерсти. Париж тридцатых годов пришелся мне в пору.
Я обсуждал советские фильмы с американскими литераторами. Я
сидел с уранистами в кафэ "Des Deux Magots". Я печатал
извилистые этюды в малочитаемых журналах. Я сочинял пародии - на
Элиота, например:
Пускай фрейляйн фон Кульп, еще держась
За скобку двери, обернется... Нет,
Не двинусь ни за нею, ни за Фреской.
Ни за той чайкой...
Одна из моих работ, озаглавленная "Прустовская тема в письме
Китса к Бенджамину Бейли", вызвала одобрительные ухмылки у
шести-семи ученых, прочитавших ее. Я пустился писать "Краткую
историю английской поэзии" для издателя с большим именем, а
затем начал составлять тот учебник французской литературы (со
сравнительными примерами из литературы английской) для
американских и британских читателей, которому предстояло
занимать меня в течение сороковых годов и последний томик
которого был почти готов к напечатанию в день моего ареста.
Я нашел службу: преподавал английский язык группе взрослых
парижан шестнадцатого округа. Затем в продолжение двух зим был
учителе
рот, кривясь от горечи таинственного зелья, с легким придыханием
приближался к моему лицу. Она старалась унять боль любви тем,
что резко терла свои сухие губы о мои, но вдруг отклонялась с
порывистым взмахом кудрей, а затем опять сумрачно льнула и
позволяла мне питаться ее раскрытыми устами, меж тем как я,
великодушно готовый ей подарить все - мое сердце, горло,
внутренности, - давал ей держать в неловком кулачке скипетр моей
страсти.
Помню запах какой-то пудры - которую она, кажется, крала у
испанской горничной матери - сладковатый, дешевый, мускусный
душок; он сливался с ее собственным бисквитным запахом, и
внезапно чаша моих чувств наполнилась до краев; неожиданная
суматоха под ближним кустом помешала им перелиться. Мы застыли и
с болезненным содроганием в жилах прислушались к шуму,
произведенному, вероятно, всего лишь охотившейся кошкой. Но
одновременно, увы, со стороны дома раздался голос госпожи Ли,
звавший дочь с дико нарастающими перекатами, и доктор Купер
тяжело прохромал с веранды в сад. Но эта мимозовая заросль,
туман звезд, озноб, огонь, медовая роса и моя мука остались со
мной, и эта девочка с наглаженными морем ногами и пламенным
языком с той поры преследовала меня неотвязно - покуда наконец
двдцать четыре года спустя я не рассеял наваждения, воскресив ее
в другой.
5
Дни моей юности, как оглянусь на них, кажутся улетающим от
меня бледным вихрем повторных лоскутков, как утренняя мятель
употребленных бумажек, видных пассажиру американского экспресса
в заднее наблюдательное окно последнего вагона, за которым они
вьются. В моих гигиенических сношениях с женщинами я был
практичен, насмешлив и быстр. В мои университетские годы в
Лондоне и Париже я удовлетворялся платными цыпками. Мои занятия
науками были прилежны и пристальны, но не очень плодотворны.
Сначала я думал стать психиатром, как многие неудачники; но я
был неудачником особенным; меня охватила диковинная усталость
(надо пойти к доктору - такое томление); и я перешел на изучение
английской литературы, которым пробавляется не один
поэт-пустоцвет, превратясь в профессора с трубочкой, в пиджаке
из добротной шерсти. Париж тридцатых годов пришелся мне в пору.
Я обсуждал советские фильмы с американскими литераторами. Я
сидел с уранистами в кафэ "Des Deux Magots". Я печатал
извилистые этюды в малочитаемых журналах. Я сочинял пародии - на
Элиота, например:
Пускай фрейляйн фон Кульп, еще держась
За скобку двери, обернется... Нет,
Не двинусь ни за нею, ни за Фреской.
Ни за той чайкой...
Одна из моих работ, озаглавленная "Прустовская тема в письме
Китса к Бенджамину Бейли", вызвала одобрительные ухмылки у
шести-семи ученых, прочитавших ее. Я пустился писать "Краткую
историю английской поэзии" для издателя с большим именем, а
затем начал составлять тот учебник французской литературы (со
сравнительными примерами из литературы английской) для
американских и британских читателей, которому предстояло
занимать меня в течение сороковых годов и последний томик
которого был почти готов к напечатанию в день моего ареста.
Я нашел службу: преподавал английский язык группе взрослых
парижан шестнадцатого округа. Затем в продолжение двух зим был
учителе