все это было немыслимо.
Хладнокровная американская Шарлотга на меня наводила страх. У
меня ни~его не вышло из беспечной идеи завладеть ее волей через
ее любовь. Я не смел ничего сделать, что могло бы нарушить мой
образ, который она создала, чтобы ему поклоняться. Я
подлизывался к ней, пока она была грозной дуэньей моей душеньки,
и нечто от этого пресмыкания сохранилось и теперь в моем
отношении к ней. У меня был только один козырь - то, что она
ничего не знала о моем чудовищном увлечении ее девочкой. Ее
злило, что я девочке нравился; но моих собственных чувств она
угадать не могла. Валерии я бы сказал: "Послушай-ка, толстая
дура, c'est moi qui decide, что хорошо для Долорес Гумберт".
Шарлотте же я даже не смел сказать (с подобострастным
спокойствием): "Извини меня, голубка, но я не согласен с тобой.
Дадим девочке еще один шанс. Я готов учить ее дома год или два.
Ты однажды сама говорила". Дело в том, что я не мог ничего
сказать Шарлотге о девочке без того, чтобы не вьщать себя. Ах,
вы не можете себе представить (как и я никогда не представлял
себе), какие они, эти женщины с принципами! Шарлотта, которая не
замечала фальши обиходных условностей, правил поведения,
патентованной пищи, книг и людей, на которых она молилась,
немедленно различила бы неправильную интонацию, какие бы слова я
ни произнес с целью удержать Лолиту около себя. Она была как
музыкант, который может быть в жизни ужасным пошляком, лишенным
интуиции и вкуса, но дьявольскиточный слух которого расслышит
малейшую ноту в оркестре. Чтобы разбить силу ее воли, мне
понадобилось бы разбить ей сердце. Если я разбил бы ей сердце,
мой образ в нем разбился бы тоже. Если бы я ей сказал:(TM)Или я
делаю с Лолитой, что хочу - и ты помогаешь мне держать дело в
тайне, - или же мы тотчас разводимся", - она бы побледнела,
словно превратившись в матовое стекло, и неторопливо ответила
бы: "Хорошо: чего бы ты теперь ни прибавил, чего бы ни взял
обратно - это конец". И так оно и было бы.
Вот, значит, в какую беду я попал. Помню, как я дошел до
площадки для парковки и как, накачав из фонтанчика пригоршню
ржавой на вкус воды, хлебнул ее так жадно, как если бы она могла
мне дать волшебную мудрость, юность, свободу, крохотную
наложницу. Потом посидел - в фиолетовом своем халате, болтая
ногами, на краю одного из грубо сколоченных пикниковых столов
под широкошумными соснами. Поодаль две девочки в трусиках и
лифчиках вышли из бликами испещренной будки кнозета с пометой:
Для Женщин. Жующая резину Мабель (или дублерша Мабели)
медлительно, рассеянно полезла верхом на велосипед, а Марион,
тряся волосами чтобы отогнать мух, села сзади, с широко
расставленными ногами; и, виляя, они медлительно, рассеянно
слились со светом и тенью. Лолита! Отец и дочь, исчезающие в
тающей этой глухомани. Естественнейшим разрешением задачи было
бы: уничтожить г-жу Гумберт. Но как?
Ни один человек не способен сам по себе совершить идеальное
преступление; случай, однако, способен на это. Криминалисты
помнят, например, знаменитое убийство некоей мадам Лякур в Арле,
на юге Франции, в конце прошлом столетия. Неопознанный бородач
сажен ного роста, который, может быть, был с этой дамой в тайной
любовной связи, подошел к ней на многолюдной улице, несколько
дней после того, что о
Хладнокровная американская Шарлотга на меня наводила страх. У
меня ни~его не вышло из беспечной идеи завладеть ее волей через
ее любовь. Я не смел ничего сделать, что могло бы нарушить мой
образ, который она создала, чтобы ему поклоняться. Я
подлизывался к ней, пока она была грозной дуэньей моей душеньки,
и нечто от этого пресмыкания сохранилось и теперь в моем
отношении к ней. У меня был только один козырь - то, что она
ничего не знала о моем чудовищном увлечении ее девочкой. Ее
злило, что я девочке нравился; но моих собственных чувств она
угадать не могла. Валерии я бы сказал: "Послушай-ка, толстая
дура, c'est moi qui decide, что хорошо для Долорес Гумберт".
Шарлотте же я даже не смел сказать (с подобострастным
спокойствием): "Извини меня, голубка, но я не согласен с тобой.
Дадим девочке еще один шанс. Я готов учить ее дома год или два.
Ты однажды сама говорила". Дело в том, что я не мог ничего
сказать Шарлотге о девочке без того, чтобы не вьщать себя. Ах,
вы не можете себе представить (как и я никогда не представлял
себе), какие они, эти женщины с принципами! Шарлотта, которая не
замечала фальши обиходных условностей, правил поведения,
патентованной пищи, книг и людей, на которых она молилась,
немедленно различила бы неправильную интонацию, какие бы слова я
ни произнес с целью удержать Лолиту около себя. Она была как
музыкант, который может быть в жизни ужасным пошляком, лишенным
интуиции и вкуса, но дьявольскиточный слух которого расслышит
малейшую ноту в оркестре. Чтобы разбить силу ее воли, мне
понадобилось бы разбить ей сердце. Если я разбил бы ей сердце,
мой образ в нем разбился бы тоже. Если бы я ей сказал:(TM)Или я
делаю с Лолитой, что хочу - и ты помогаешь мне держать дело в
тайне, - или же мы тотчас разводимся", - она бы побледнела,
словно превратившись в матовое стекло, и неторопливо ответила
бы: "Хорошо: чего бы ты теперь ни прибавил, чего бы ни взял
обратно - это конец". И так оно и было бы.
Вот, значит, в какую беду я попал. Помню, как я дошел до
площадки для парковки и как, накачав из фонтанчика пригоршню
ржавой на вкус воды, хлебнул ее так жадно, как если бы она могла
мне дать волшебную мудрость, юность, свободу, крохотную
наложницу. Потом посидел - в фиолетовом своем халате, болтая
ногами, на краю одного из грубо сколоченных пикниковых столов
под широкошумными соснами. Поодаль две девочки в трусиках и
лифчиках вышли из бликами испещренной будки кнозета с пометой:
Для Женщин. Жующая резину Мабель (или дублерша Мабели)
медлительно, рассеянно полезла верхом на велосипед, а Марион,
тряся волосами чтобы отогнать мух, села сзади, с широко
расставленными ногами; и, виляя, они медлительно, рассеянно
слились со светом и тенью. Лолита! Отец и дочь, исчезающие в
тающей этой глухомани. Естественнейшим разрешением задачи было
бы: уничтожить г-жу Гумберт. Но как?
Ни один человек не способен сам по себе совершить идеальное
преступление; случай, однако, способен на это. Криминалисты
помнят, например, знаменитое убийство некоей мадам Лякур в Арле,
на юге Франции, в конце прошлом столетия. Неопознанный бородач
сажен ного роста, который, может быть, был с этой дамой в тайной
любовной связи, подошел к ней на многолюдной улице, несколько
дней после того, что о