тель закона и проводчик воды находились как раз
достаточно близко, чтобы быть свидетелями несчастного случая, и
как раз достаточно далеко, чтобы не разглядеть преступления. Они
находились достаточно близко, чтобы услышать, как мечущийся в
воде растерянный купальщик отчаянно ревет, призывая на помощь
кого-нибудь, кто бы спас его тонущую жену; и они были слишком
далеко, чтобы различить (ежели они посмотрели бы до времени),
что отнюдь не растерянный купальщик как раз кончает затаптывать
жену под воду. Этой стадии я еще не достиг; я только хочу
объяснить простоту действия, отчетливость постановки! Так вот,
значит, Шарлотта подвигалась вплавь с неуклюжей
добросовестностью (была она весьма посредственной ундиной), но и
не без некоторого торжественного наслаждения (ведь ее водяной
состоял при ней); и наблюдая все это с самодовлеющей ясностью
будущего воспоминания (как, знаете ли, когда смотришь на вещи,
стараясь увидеть их такими, какими будешь потом их вспоминать) -
лоснящуюся белизну ее мокрого лица, весьма слабо загоревшего,
невзирая на все ее старания, и бледные губы, и голый выпуклый
лоб, и тесный черный шлем, и полную мокрую шею, - я знал, что
мне только нужно слегка отстать, набрать побольше воздуху в
легкие, затем схватить ее за щиколотку и стремглав нырнуть под
воду с пленным трупом. Говорю "трупом", ибо неожиданность, испуг
и неопытность заставили бы бедную ундину разом хлебнуть целое
ведро смертоносной озерной воды; я же мог бы выдержать по
крайней мере с минуту под водой, не закрывы при этом глаз.
Роковое движение мелькнуло передо мной, как хвост падучей
звезды, по черноте замышляемого преступления. Так, в безмолвном
зловещем балете, танцор держит партнершу за ножку, стрелой уходя
в чудно подделанную подводную мглу. Я бы всплыл за глотком
воздуха, все еще держа ее под водой, и затем продолжал бы нырять
столько раз, сколько оказалось бы нужным, и только когда над ней
окончательно опустился бы занавес, я бы позволил себе позвать на
помощь. И когда, минут через двадцать, те два человека с другого
берега, равномерно увеличиваясь, приблизились бы в гребной лодке
с одним свеже-покрашенным боком, бедная г-жа Гумберт, жертва
мышечной судороги или сердечного приступа, или и того и другого
вместе, уже стояла бы на голове в чернильном иле, саженей на
пять под смеющейся гладью Очково-змеиного Озера.
Как просто, не правда ли? А вот подите же, судари мои, мне
было абсолютно невозможно заставить себя это совершить!
Она плыла рядом со мной, как доверчивый, неповоротливый
тюлень, и вся логика страсти кричала мне в уши: "Не жди!" А я,
судари мои, не мог и не мог! Молча, я повернул к берегу, и
степенно, добросовестно она повернула тоже, и охрипший от крика
дьявол все еще повторял свой совет, и все еще я не мог заставить
себя утопить это несчастное, скользкое, большетелое создание.
Крик становился все глуше по мере того, как я осознавал
печальную истину, что ни завтра, ни в пятницу, и ни в какой
другой день или ночь не удастся мне себя заставить ее убить. 0,
я мог вообразить, что ужасными шлепками нарушаю симметрию
Валечкиных грудей, или что как-нибудь иначе причиняю ей боль, -
и так же ясно мог увидеть себя всаживающим пулю в брюхо ее
любовника, так чтобы он охнул и сел. Но Шарлотту убить я не мог
- особенно когда, в общем, положение не бы
достаточно близко, чтобы быть свидетелями несчастного случая, и
как раз достаточно далеко, чтобы не разглядеть преступления. Они
находились достаточно близко, чтобы услышать, как мечущийся в
воде растерянный купальщик отчаянно ревет, призывая на помощь
кого-нибудь, кто бы спас его тонущую жену; и они были слишком
далеко, чтобы различить (ежели они посмотрели бы до времени),
что отнюдь не растерянный купальщик как раз кончает затаптывать
жену под воду. Этой стадии я еще не достиг; я только хочу
объяснить простоту действия, отчетливость постановки! Так вот,
значит, Шарлотта подвигалась вплавь с неуклюжей
добросовестностью (была она весьма посредственной ундиной), но и
не без некоторого торжественного наслаждения (ведь ее водяной
состоял при ней); и наблюдая все это с самодовлеющей ясностью
будущего воспоминания (как, знаете ли, когда смотришь на вещи,
стараясь увидеть их такими, какими будешь потом их вспоминать) -
лоснящуюся белизну ее мокрого лица, весьма слабо загоревшего,
невзирая на все ее старания, и бледные губы, и голый выпуклый
лоб, и тесный черный шлем, и полную мокрую шею, - я знал, что
мне только нужно слегка отстать, набрать побольше воздуху в
легкие, затем схватить ее за щиколотку и стремглав нырнуть под
воду с пленным трупом. Говорю "трупом", ибо неожиданность, испуг
и неопытность заставили бы бедную ундину разом хлебнуть целое
ведро смертоносной озерной воды; я же мог бы выдержать по
крайней мере с минуту под водой, не закрывы при этом глаз.
Роковое движение мелькнуло передо мной, как хвост падучей
звезды, по черноте замышляемого преступления. Так, в безмолвном
зловещем балете, танцор держит партнершу за ножку, стрелой уходя
в чудно подделанную подводную мглу. Я бы всплыл за глотком
воздуха, все еще держа ее под водой, и затем продолжал бы нырять
столько раз, сколько оказалось бы нужным, и только когда над ней
окончательно опустился бы занавес, я бы позволил себе позвать на
помощь. И когда, минут через двадцать, те два человека с другого
берега, равномерно увеличиваясь, приблизились бы в гребной лодке
с одним свеже-покрашенным боком, бедная г-жа Гумберт, жертва
мышечной судороги или сердечного приступа, или и того и другого
вместе, уже стояла бы на голове в чернильном иле, саженей на
пять под смеющейся гладью Очково-змеиного Озера.
Как просто, не правда ли? А вот подите же, судари мои, мне
было абсолютно невозможно заставить себя это совершить!
Она плыла рядом со мной, как доверчивый, неповоротливый
тюлень, и вся логика страсти кричала мне в уши: "Не жди!" А я,
судари мои, не мог и не мог! Молча, я повернул к берегу, и
степенно, добросовестно она повернула тоже, и охрипший от крика
дьявол все еще повторял свой совет, и все еще я не мог заставить
себя утопить это несчастное, скользкое, большетелое создание.
Крик становился все глуше по мере того, как я осознавал
печальную истину, что ни завтра, ни в пятницу, и ни в какой
другой день или ночь не удастся мне себя заставить ее убить. 0,
я мог вообразить, что ужасными шлепками нарушаю симметрию
Валечкиных грудей, или что как-нибудь иначе причиняю ей боль, -
и так же ясно мог увидеть себя всаживающим пулю в брюхо ее
любовника, так чтобы он охнул и сел. Но Шарлотту убить я не мог
- особенно когда, в общем, положение не бы