ьбинос, с белыми
ресницами и большими прозрачными ушами. Ни Рита в ее грустной
жизни, ни я в моей никогда его не встречали. Весь потный, в
грязном фланелевом комбинезоне, в старых походных сапогах на
шнурках, он храпел на одеяле нашей двуспальной постели по другую
сторону от моей целомудренной подруги. У него не хватало одного
переднего зуба, лоб оброс янтарными прыщами. Риточка облекла
свою гибкую наготу в мой макинтош - первое, что попалось ей под
руку; я же натянул трусики; после чего мы обследовали положение.
На подносе стояло целых пять употребленных стаканов, что в
смысле примет только усложняло дело. Дверь была плохо прикрыта.
На полу валялись мужской свитер да пара бесформенных военных
штанов защитного цвета. Мы долго трясли их владельца; наконец
несчастный очнулся. Оказалось, что он совершенно потерял память.
Говоря с акцентом, который Рита определила как "чисто
бруклинский", он обиженно инсинуировал, что мы (каким образом?)
присвоили его (ничего не стоящую!) личность. Мы его быстрехонько
одели и потом оставили в ближайшей больнице, выяснив по дороге,
что какие-то уже забытые извилины и повороты привели нас в
пресловутый Грейнбол. Полгода спустя, Рита написала тамошнему
доктору. Тот ответил, что "Джек Гумбертсон" - как незнакомца
безвкусно прозвали - все еще не вошел в сношение со своим
прошлым. 0, Мнемозина, сладчайшая и задорнейшая из муз!
Я бы не отметил этого случая, если бы с него не начался ход
мыслей, в результате коих я напечатал в ученом журнале
"Кантрип", что по-шотландски значит "колдовство", этюд,
озаглавленный "Мимир и Мнемозина", в котором я наметил теорию
(показавшуюся оригинальной и значительной благосклонным
читателям этого великолепного ежемесячника) "перцепционального
времени", основанную на "чувстве кровообращения" и
концепционально зависящую (очень кратко говоря) от особых
свойств нашего разума, сознающего не только вещественный мир, но
и собственную сущность, отчего устанавливается постоянное
взаимоотношение между двумя пунктами: будущим (которое можно
складировать) и прошлым (уже отправленным на склад). Одним из
последствий появления этой статьи, завершившей ряд прежних моих
работ, тоже не прошедших незаметно, было приглашение на один год
в Кантрипский Университет, отстоявший на четыреста миль от
Нью-Йорка, где мы с Ритой снимали квартирку с видом на
глянцевитые тела мальчиков и девочек, игравших под дубами,
далеко внизу, в водометной дубраве Центрального Парка. В
Кантрипе я прожил, в специальных аппартаментах для поэтов и
философов, с октября 1951 года до июня 1952-го, между тем как
Рита, которую я предпочитал не показывать, прозябала - кажется,
не очень благопристойно - в пришоссейной гостинице, где я ее
навещал два раза в неделю. Затем она исчезла, но менее
бесчеловечно, чем ее предшественница: через месяц я нашел ее в
Кантрипской тюрьме. Она держалась с большим достоинством,
лишилась червеобразного отростка в тюремной больнице и поклялась
мне довольно убедительно, что дивный голубой мех, который, по
словам некоей важной дамы, миссис Мак-Крум, она у нее украла,
был на самом деле подарком, сделанным ей с большой
непосредственностью несколько подвыпившим мистером Мак-Крумом. Я
смог вытащить ее оттуда без того, чтобы обратиться к ее н
ресницами и большими прозрачными ушами. Ни Рита в ее грустной
жизни, ни я в моей никогда его не встречали. Весь потный, в
грязном фланелевом комбинезоне, в старых походных сапогах на
шнурках, он храпел на одеяле нашей двуспальной постели по другую
сторону от моей целомудренной подруги. У него не хватало одного
переднего зуба, лоб оброс янтарными прыщами. Риточка облекла
свою гибкую наготу в мой макинтош - первое, что попалось ей под
руку; я же натянул трусики; после чего мы обследовали положение.
На подносе стояло целых пять употребленных стаканов, что в
смысле примет только усложняло дело. Дверь была плохо прикрыта.
На полу валялись мужской свитер да пара бесформенных военных
штанов защитного цвета. Мы долго трясли их владельца; наконец
несчастный очнулся. Оказалось, что он совершенно потерял память.
Говоря с акцентом, который Рита определила как "чисто
бруклинский", он обиженно инсинуировал, что мы (каким образом?)
присвоили его (ничего не стоящую!) личность. Мы его быстрехонько
одели и потом оставили в ближайшей больнице, выяснив по дороге,
что какие-то уже забытые извилины и повороты привели нас в
пресловутый Грейнбол. Полгода спустя, Рита написала тамошнему
доктору. Тот ответил, что "Джек Гумбертсон" - как незнакомца
безвкусно прозвали - все еще не вошел в сношение со своим
прошлым. 0, Мнемозина, сладчайшая и задорнейшая из муз!
Я бы не отметил этого случая, если бы с него не начался ход
мыслей, в результате коих я напечатал в ученом журнале
"Кантрип", что по-шотландски значит "колдовство", этюд,
озаглавленный "Мимир и Мнемозина", в котором я наметил теорию
(показавшуюся оригинальной и значительной благосклонным
читателям этого великолепного ежемесячника) "перцепционального
времени", основанную на "чувстве кровообращения" и
концепционально зависящую (очень кратко говоря) от особых
свойств нашего разума, сознающего не только вещественный мир, но
и собственную сущность, отчего устанавливается постоянное
взаимоотношение между двумя пунктами: будущим (которое можно
складировать) и прошлым (уже отправленным на склад). Одним из
последствий появления этой статьи, завершившей ряд прежних моих
работ, тоже не прошедших незаметно, было приглашение на один год
в Кантрипский Университет, отстоявший на четыреста миль от
Нью-Йорка, где мы с Ритой снимали квартирку с видом на
глянцевитые тела мальчиков и девочек, игравших под дубами,
далеко внизу, в водометной дубраве Центрального Парка. В
Кантрипе я прожил, в специальных аппартаментах для поэтов и
философов, с октября 1951 года до июня 1952-го, между тем как
Рита, которую я предпочитал не показывать, прозябала - кажется,
не очень благопристойно - в пришоссейной гостинице, где я ее
навещал два раза в неделю. Затем она исчезла, но менее
бесчеловечно, чем ее предшественница: через месяц я нашел ее в
Кантрипской тюрьме. Она держалась с большим достоинством,
лишилась червеобразного отростка в тюремной больнице и поклялась
мне довольно убедительно, что дивный голубой мех, который, по
словам некоей важной дамы, миссис Мак-Крум, она у нее украла,
был на самом деле подарком, сделанным ей с большой
непосредственностью несколько подвыпившим мистером Мак-Крумом. Я
смог вытащить ее оттуда без того, чтобы обратиться к ее н