скими намеками. Только раз стоял он там
же иногда же, как и мы, - и спал в нескольких шагах от Лолитиной
подушки. В нескольких случаях он ночевал в том же или соседнем
квартале; нередко он ждал в засаде в промежуточном пункте между
двумя условленными стоянками. Как живо помнил я Лолиту, перед
самым отьездом из Бердслея, лежащей ничком на ковре в гостиной с
грудой путеводителей и карт, на которых она отмечала этапы и
остановки своим губным карандашом!
Я сразу установил, что наш бывший преследователь предвидел
мои изыскания и подбросил мне на поживу ряд оскорбительных
псевдонимов, каламбуров и прочих вывертов. В первом же мотеле,
который я посетил - "Пондерозовая Сосна", - я нашел, среди
дюжины явно человеческих адресов, следующую мерзость: Адам Н.
Епилинтер, Есноп, Иллиной. Мой острый глаз немедленно разбил это
на две хамских фразы, утвердительную и вопросительную. Хозяйка
соизволила мне сообщить, что мистер Епилинтер пролежал пять дней
в постели с сильным гриппом, что он оставил автомобиль для
починок в неизвестном ей гараже и съехал на новой машине - 4-го
июля. Да, действительно, девушка по имени Анна Лор тут работала,
но это было давно, теперь она замужем за бакалейщиком в Сидар
Сити. В одну прекрасную лунную ночь я подкараулил Марию - в
белых сиделочных башмаках она шла по пустынной улице; будучи,
как многие, автоматом, она собралась было завопить, но мне
удалось ее очеловечить довольно простым способом - я пал на
колени и со взвизгами, с упоминанием святителей, стал умолять ее
мне помочь. Она клялась, что ничего не знает. Кто он такой, этот
Епилинтер? Она как будто заколебалась. Я проворно вынул
стодолларовый билет. Она подняла его на свет луны. "Ваш братец",
прошептала она наконец. Разразившись французским проклятием, я
выхватил билет из ее лунно-холодной руки и убежал. Этот случай
научил меня полагаться только на самого себя. Ни один сыщик,
конечно, не нашел бы тех пометных ниточек и наводящих зарубок,
которые Трапп подгонял к моим именно мозгам, настраивал на мой
именно лад. Я не мог, разумеется, ожидать, что мой
преследователь где-нибудь оставил мне свое настоящее имя; но я
надеялся, что он когда-нибудь подсколынулся на собственной
блестящей изощренности, осмелившись ввести более индивидуальную
деталь, чем требовалось, или что он выдал слишком много через
качество целого, составленного из количественных частей,
выдававших слишком мало. В одном он преуспел: ему удалось
демонической сетью окончательно опутать меня и мою извивающуюся,
бьющуюся тоску. С бесконечным мастерством клоуна-канатоходца он
пошатывался и запинался, и непонятным образом возвращался в
состояние равновесия, всегда, впрочем, оставляя мне спортивную
надежду - если могу так выразиться, когда идет речь об измене,
ярости, опустошенности, ужасе и ненависти, - что в следующий раз
он наконец переборщит. Этого никогда не случилось, - хотя он
чорт знает как рисковал. Мы все восхищаемся акробатом в
блестках, с классической грацией и точностью продвигающимся по
натянутой под ним струне в тальковом свете прожекторов; но
насколько больше тонкого искусства выказывает гротесковый
специалист оседающего каната, одетый в лохмотья вороньего пугала
и пародирующий пьяного! Мне ли этого не оценить...
Если эти оставляемые им пометные шутки и не устанавливали
его
же иногда же, как и мы, - и спал в нескольких шагах от Лолитиной
подушки. В нескольких случаях он ночевал в том же или соседнем
квартале; нередко он ждал в засаде в промежуточном пункте между
двумя условленными стоянками. Как живо помнил я Лолиту, перед
самым отьездом из Бердслея, лежащей ничком на ковре в гостиной с
грудой путеводителей и карт, на которых она отмечала этапы и
остановки своим губным карандашом!
Я сразу установил, что наш бывший преследователь предвидел
мои изыскания и подбросил мне на поживу ряд оскорбительных
псевдонимов, каламбуров и прочих вывертов. В первом же мотеле,
который я посетил - "Пондерозовая Сосна", - я нашел, среди
дюжины явно человеческих адресов, следующую мерзость: Адам Н.
Епилинтер, Есноп, Иллиной. Мой острый глаз немедленно разбил это
на две хамских фразы, утвердительную и вопросительную. Хозяйка
соизволила мне сообщить, что мистер Епилинтер пролежал пять дней
в постели с сильным гриппом, что он оставил автомобиль для
починок в неизвестном ей гараже и съехал на новой машине - 4-го
июля. Да, действительно, девушка по имени Анна Лор тут работала,
но это было давно, теперь она замужем за бакалейщиком в Сидар
Сити. В одну прекрасную лунную ночь я подкараулил Марию - в
белых сиделочных башмаках она шла по пустынной улице; будучи,
как многие, автоматом, она собралась было завопить, но мне
удалось ее очеловечить довольно простым способом - я пал на
колени и со взвизгами, с упоминанием святителей, стал умолять ее
мне помочь. Она клялась, что ничего не знает. Кто он такой, этот
Епилинтер? Она как будто заколебалась. Я проворно вынул
стодолларовый билет. Она подняла его на свет луны. "Ваш братец",
прошептала она наконец. Разразившись французским проклятием, я
выхватил билет из ее лунно-холодной руки и убежал. Этот случай
научил меня полагаться только на самого себя. Ни один сыщик,
конечно, не нашел бы тех пометных ниточек и наводящих зарубок,
которые Трапп подгонял к моим именно мозгам, настраивал на мой
именно лад. Я не мог, разумеется, ожидать, что мой
преследователь где-нибудь оставил мне свое настоящее имя; но я
надеялся, что он когда-нибудь подсколынулся на собственной
блестящей изощренности, осмелившись ввести более индивидуальную
деталь, чем требовалось, или что он выдал слишком много через
качество целого, составленного из количественных частей,
выдававших слишком мало. В одном он преуспел: ему удалось
демонической сетью окончательно опутать меня и мою извивающуюся,
бьющуюся тоску. С бесконечным мастерством клоуна-канатоходца он
пошатывался и запинался, и непонятным образом возвращался в
состояние равновесия, всегда, впрочем, оставляя мне спортивную
надежду - если могу так выразиться, когда идет речь об измене,
ярости, опустошенности, ужасе и ненависти, - что в следующий раз
он наконец переборщит. Этого никогда не случилось, - хотя он
чорт знает как рисковал. Мы все восхищаемся акробатом в
блестках, с классической грацией и точностью продвигающимся по
натянутой под ним струне в тальковом свете прожекторов; но
насколько больше тонкого искусства выказывает гротесковый
специалист оседающего каната, одетый в лохмотья вороньего пугала
и пародирующий пьяного! Мне ли этого не оценить...
Если эти оставляемые им пометные шутки и не устанавливали
его