ованную на тыльной стороне его искалеченной руки:
указательный палец и средний изображали ее ноги, а на кисть
приходилась ее голова в венчике из цветов. Ах, просто
прелесть... особенно, когда она, как сейчас, прислонялась к
брусу, точно хитрая фея.
Я попросил его передать Марии Лор, что я останусь весь
день в постели и позвоню моей дочери в течение завтрашнего дня,
если только буду себя чувствовать, вероятно, полинизейского
происхождения (в мыслях у меня еще попадались опечатки). Тут он
заметил направление моего взгляда и сделал так, что правое ее
бедрышко блудливо дрыгнуло.
"Оки-доки", пропел великан Франк, ударил по косяку и,
посвистывая, ушел с моим поручением, а я продолжал пить, и к
утру температура упала, и, хотя я был, как жаба, вял, я надел
свой фиолетовый халат поверх кукурузно-желтой пижамы и
отправился в мотельную контору, где находился телефон. Все было
хорошо. Ясный голос сообщил мне, что: да, все хорошо, моя дочь
вчера выписалась из больницы около двух часов дня: ее дядя,
мистер Густав, заехал за ней со щенком кокер-спаньелем, и
приветом для всех, на черном Кадили Яке; он заплатил по
Доллиному счету наличными и попросил мне передать, чтобы я не
беспокоился, оставался в теплой постельке, а они, мол, едут к
дедушке на ранчо, как было условлено.
Эльфинстон (он у них тонкий, но страшный) был - да и
остался таким, надеюсь - премиленький городок. Он напоминал,
знаете, макет - своими аккуратными деревцами из зеленой ваты и
домиками под красными крышами, планомерно разбросанными по
паркету долины, и мне кажется, я уже вскользь говорил о его
образцовой школе, и храмине, и просторных прямоугольных жилищных
участках, из коих некоторые, впрочем, сводились к довольно
своеобразным загонам, где мул или единорог пасся в тумане
раннего июльского утра. Забавная штука: на одном крутом,
грависто-скрежещущем повороте я боком задел стоявшую у тротуара
машину, но сказал себе апатически, а замахавшему руками
владельцу - телепатически (в лучшем случае), что вернусь в свое
время, адрес: Бурдская Школа, переулок Бурды, город Кабура;
джин, поддерживавший жизнь моего сердца, мутил мозг, и после
нескольких пробелов и провалов, свойственных эпизодам в снах, я
очутился в приемной больницы, где старался избить доктора и оры
на людей, прятавшихся под стулья, и требовал Марии, которая, к
счастью для нее, отсутствовала в этот день; грубые руки дергали
меня за халат, оторвав, наконец, карман, и каким-то образом я
оказался сидящим верхом на принятом мною за доктора Нелюблю
пациенте, лысом, смугловатом мужчине, который в конце концов
встал с пола и заметил с анекдотическим акцентом: "Ну, кто туг
теперь невротик, я вас спрашиваю?"; после чего высокая суровая
сестра преподнесла мне семь роскошно иллюстрированных книг в
роскошных переплетах и идеально сложенный шотландский плед,
причем попросила расписку; и в неожиданной тишине я в передней
заметил полицейского, которому мой коллега-автомобилист указывал
на меня, и я кротко расписался в получении книг и пледа -
символический жест, означавший, что уступаю мою Лолиту всем этим
макакам, но что же я мог сделать другого? Одна простая мысль
стояла как бы нагишом передо мной: главное - остаться на воле.
Соверши я любой опрометчивый шаг, - и мне пришл
указательный палец и средний изображали ее ноги, а на кисть
приходилась ее голова в венчике из цветов. Ах, просто
прелесть... особенно, когда она, как сейчас, прислонялась к
брусу, точно хитрая фея.
Я попросил его передать Марии Лор, что я останусь весь
день в постели и позвоню моей дочери в течение завтрашнего дня,
если только буду себя чувствовать, вероятно, полинизейского
происхождения (в мыслях у меня еще попадались опечатки). Тут он
заметил направление моего взгляда и сделал так, что правое ее
бедрышко блудливо дрыгнуло.
"Оки-доки", пропел великан Франк, ударил по косяку и,
посвистывая, ушел с моим поручением, а я продолжал пить, и к
утру температура упала, и, хотя я был, как жаба, вял, я надел
свой фиолетовый халат поверх кукурузно-желтой пижамы и
отправился в мотельную контору, где находился телефон. Все было
хорошо. Ясный голос сообщил мне, что: да, все хорошо, моя дочь
вчера выписалась из больницы около двух часов дня: ее дядя,
мистер Густав, заехал за ней со щенком кокер-спаньелем, и
приветом для всех, на черном Кадили Яке; он заплатил по
Доллиному счету наличными и попросил мне передать, чтобы я не
беспокоился, оставался в теплой постельке, а они, мол, едут к
дедушке на ранчо, как было условлено.
Эльфинстон (он у них тонкий, но страшный) был - да и
остался таким, надеюсь - премиленький городок. Он напоминал,
знаете, макет - своими аккуратными деревцами из зеленой ваты и
домиками под красными крышами, планомерно разбросанными по
паркету долины, и мне кажется, я уже вскользь говорил о его
образцовой школе, и храмине, и просторных прямоугольных жилищных
участках, из коих некоторые, впрочем, сводились к довольно
своеобразным загонам, где мул или единорог пасся в тумане
раннего июльского утра. Забавная штука: на одном крутом,
грависто-скрежещущем повороте я боком задел стоявшую у тротуара
машину, но сказал себе апатически, а замахавшему руками
владельцу - телепатически (в лучшем случае), что вернусь в свое
время, адрес: Бурдская Школа, переулок Бурды, город Кабура;
джин, поддерживавший жизнь моего сердца, мутил мозг, и после
нескольких пробелов и провалов, свойственных эпизодам в снах, я
очутился в приемной больницы, где старался избить доктора и оры
на людей, прятавшихся под стулья, и требовал Марии, которая, к
счастью для нее, отсутствовала в этот день; грубые руки дергали
меня за халат, оторвав, наконец, карман, и каким-то образом я
оказался сидящим верхом на принятом мною за доктора Нелюблю
пациенте, лысом, смугловатом мужчине, который в конце концов
встал с пола и заметил с анекдотическим акцентом: "Ну, кто туг
теперь невротик, я вас спрашиваю?"; после чего высокая суровая
сестра преподнесла мне семь роскошно иллюстрированных книг в
роскошных переплетах и идеально сложенный шотландский плед,
причем попросила расписку; и в неожиданной тишине я в передней
заметил полицейского, которому мой коллега-автомобилист указывал
на меня, и я кротко расписался в получении книг и пледа -
символический жест, означавший, что уступаю мою Лолиту всем этим
макакам, но что же я мог сделать другого? Одна простая мысль
стояла как бы нагишом передо мной: главное - остаться на воле.
Соверши я любой опрометчивый шаг, - и мне пришл