свободного времени. Однако - тоже ради шика -
строго соблюдались правила. Сознаюсь, что часто приходил в
неуказанные для посещений часы. В порыве мечтательного лукавства
склонная к видениям Мария Лор (в следующий раз ей померещится
une belle dame toute en bleu, проплывающая по Гремучей Яруге в
Нью-Лурде) схватила меня за рукав, намереваясь меня вывести. Я
посмотрел на ее руку; она убрала ее. Уходя, - уходя по
собственной воле, - я услышал, как Долорес Гейз повторяет мне,
чтобы я завтра утром принес ей - не могла вспомнить всего, что
ей нужно было в смысле носильных и других вещей: "Принеси мне",
крикнула она (уже вне поля зрения, ибо дверь тронулась, дверь
закрывалась, дверь закрылась) - принеси весь новый серый чемодан
и мамин, мамин!"; но на следующее утро я дрожал от озноба, и
пьян был в дым, и умирал в мотельной постели, где она пролежала
всего несколько минут, и все, что я в силах был сделать, ввиду
этих кругами расширяющихся обстоятельств, было послать ей оба
чемодана с любовником моей вдовушки, могучим и добродушным
водителем грузовика. Я ясно представил себе, как моя девочка
показывает Марии свои сокровища... Разумеется, я находился в
несколько бредовом состоянии, и на другой день я настолько еще
был зыбковат и неоформлен, что, когда взглянул в окно ванной на
смежный лужок, то увидел прелестный молодой велосипед моей
Долли, стоявший там на своей подпорке, причем грациозное
переднее колесо было отвернуто от меня, как всегда, а на седле
сидел воробей, - но это был велосипед хозяйки, и, со слабой
улыбкой покачивая головой вслед нежной грезе, я насилу добрался
до кровати и долго лежал, тих и свят, как сказано - цитирую не
совсем точно - у Роберта Браунинга -
Свят? Форсит! Когда Долорес
Смуглая на мураве
Вырезает, раззадорясь,
Вздор о кинобожестве -
- вырезает из пестрых журнальчиков, окружавших Долорес на всех
наших стоянках, а в городе меж тем начали справлять великий
национальный праздник, судя по мощным хлопушкам - сущим бомбам,
- которые все время разрывались, и ровно в час пятьдесят пять
дня мне послышалось чье-то посвистывание за полуоткрытой дверью
коттеджа и затем - стук.
Это был грузовой шофер Франк - огромный детина: он остался
стоять на пороге, держась за дверной косяк и немного подавшись
вперед.
"Здрасте. Звонят в мотель из больницы. Сиделка Лор
спрашивает, лучше ли мистеру Гумберту и собирается ли он зайти
нынче?"
За двадцать шагов, Франк казался румяным здоровяком; в пяти
шагах, как сейчас, видно было, что он состоит из румяно-сизой
мозаики шрамов: в Италии, во время последней войны, его так
ахнуло, что он пролетел сквозь стену; однако, несмотря на
неописуемые увечья, Франк способен был править колоссальным
грузовиком, баловаться рыболовством, ходить на охоту,
пьянствовать и неутомимо пользоваться придорожным бабьем. В этот
день - по случаю ли. большого праздника или просто из желания
позабавить больного человека - он снял перчатку, которую
обыкновенно носил на левой руке (эта рука сейчас прижата была к
косяку) и являл завороженному страдальцу не только полное
отсутствие безымянного пальца и мизинца, но также и голую девку,
с киноварными сосками и кобальтовой ижицей, очаровательно
нататуир
строго соблюдались правила. Сознаюсь, что часто приходил в
неуказанные для посещений часы. В порыве мечтательного лукавства
склонная к видениям Мария Лор (в следующий раз ей померещится
une belle dame toute en bleu, проплывающая по Гремучей Яруге в
Нью-Лурде) схватила меня за рукав, намереваясь меня вывести. Я
посмотрел на ее руку; она убрала ее. Уходя, - уходя по
собственной воле, - я услышал, как Долорес Гейз повторяет мне,
чтобы я завтра утром принес ей - не могла вспомнить всего, что
ей нужно было в смысле носильных и других вещей: "Принеси мне",
крикнула она (уже вне поля зрения, ибо дверь тронулась, дверь
закрывалась, дверь закрылась) - принеси весь новый серый чемодан
и мамин, мамин!"; но на следующее утро я дрожал от озноба, и
пьян был в дым, и умирал в мотельной постели, где она пролежала
всего несколько минут, и все, что я в силах был сделать, ввиду
этих кругами расширяющихся обстоятельств, было послать ей оба
чемодана с любовником моей вдовушки, могучим и добродушным
водителем грузовика. Я ясно представил себе, как моя девочка
показывает Марии свои сокровища... Разумеется, я находился в
несколько бредовом состоянии, и на другой день я настолько еще
был зыбковат и неоформлен, что, когда взглянул в окно ванной на
смежный лужок, то увидел прелестный молодой велосипед моей
Долли, стоявший там на своей подпорке, причем грациозное
переднее колесо было отвернуто от меня, как всегда, а на седле
сидел воробей, - но это был велосипед хозяйки, и, со слабой
улыбкой покачивая головой вслед нежной грезе, я насилу добрался
до кровати и долго лежал, тих и свят, как сказано - цитирую не
совсем точно - у Роберта Браунинга -
Свят? Форсит! Когда Долорес
Смуглая на мураве
Вырезает, раззадорясь,
Вздор о кинобожестве -
- вырезает из пестрых журнальчиков, окружавших Долорес на всех
наших стоянках, а в городе меж тем начали справлять великий
национальный праздник, судя по мощным хлопушкам - сущим бомбам,
- которые все время разрывались, и ровно в час пятьдесят пять
дня мне послышалось чье-то посвистывание за полуоткрытой дверью
коттеджа и затем - стук.
Это был грузовой шофер Франк - огромный детина: он остался
стоять на пороге, держась за дверной косяк и немного подавшись
вперед.
"Здрасте. Звонят в мотель из больницы. Сиделка Лор
спрашивает, лучше ли мистеру Гумберту и собирается ли он зайти
нынче?"
За двадцать шагов, Франк казался румяным здоровяком; в пяти
шагах, как сейчас, видно было, что он состоит из румяно-сизой
мозаики шрамов: в Италии, во время последней войны, его так
ахнуло, что он пролетел сквозь стену; однако, несмотря на
неописуемые увечья, Франк способен был править колоссальным
грузовиком, баловаться рыболовством, ходить на охоту,
пьянствовать и неутомимо пользоваться придорожным бабьем. В этот
день - по случаю ли. большого праздника или просто из желания
позабавить больного человека - он снял перчатку, которую
обыкновенно носил на левой руке (эта рука сейчас прижата была к
косяку) и являл завороженному страдальцу не только полное
отсутствие безымянного пальца и мизинца, но также и голую девку,
с киноварными сосками и кобальтовой ижицей, очаровательно
нататуир