приходил с волшебным фонарем
искусствовед из Бердслейского Университета показывать
гимназисткам цветные снимки французских замков и образцы
импрессионистической живописи. Мне хотелось присутствовать при
этих проекциях и лекциях, но Долли, как это у нас водилось,
попросила меня не ходить, - и баста. Кроме того, я помнил, что
Гастон называл этого именно преподавателя блестящим garqon; но
это было все; память отказывалась выдать мне имя любителя
старинных шато.
В день, назначенный для казни, я прошел по слякоти через
университетский двор к одному из указанных мне зданий. Там я
узнал, что фамилия искусствоведа Риггс (что несколько напоминало
фамилию знакомого нам служителя культа), что он холост, и что
через десять минут он выйдет из университетского музея, где
сейчас читает лекцию. Я сел на мраморную скамью (дар некой
Цецилии Рамбль) у входа в лекционный зал музея. Дожидаясь там, с
болезненным ощущением в предстательной железе, подвыпивший,
истощенный недостатком сна, сжимая кольт в кулаке, засунутом в
карман макинтоша, я вдруг спохватился, что я ведь сошел с ума и
готов совершить глупость. Существовал один шанс среди миллионов,
что Альберт Риггс, доцент, держит мою Лолиту под замком у себя
на дому, 69, улица Линтера - в названии было что-то знакомое...
Нет, он никак не мог быть моим губителем. Чепуха. Я терял
рассудок и тратил зря время. Он и она сейчас в Калифорнии, а не
здесь.
Вскоре, за белыми статуями, украшающими вестибюль, я
заметил смутное оживление. Дверь - не та, на которую я жадно
уставился, а другая, подальше, - бодро распахнулась, и среди
стайки студенток запрыгала, как пробка, лысина щупленького
лектора, а затем ко мне стали приближаться его блестящие карие
глаза. Я никогда в жизни его не видал, хотя он стал настаивать,
что мы как-то познакомились на приеме в саду Бердслейской школы.
А как поживает моя очаровательная дочь, теннисистка? У него, к
сожалению, еще одна лекция. До скорого!
Другие попытки опознания разрешились не так скоро. Через
объявление в одном из журнальчиков, оставшихся мне от Лолиты, я
решился войти в сношение с частным сыщиком, бывшим боксером, и
просто чтобы дать ему понятие о методе, которым пользовался
негодяй, преследовавший нас до Эльфинстона, я ознакомил его с
некоторыми образцами имен и адресов, набранных мной на обратном
пути. Он потребовал порядочный аванс, и в продолжение двадцати
месяцев - двадцати месяцев, читатель! - болван занимался тем,
что кропотливо проверял эти явно вымышленные данные! Я уже давно
порвал с ним всякие деловые сношения, когда однажды он явился ко
мне с победоносным видом и сообщил, что Боб Браунинг
действительно живет около поселка Долорес в юго-западном
Колорадо и что он оказался краснокожим киностатистом
восьмидесяти с лишком лет.
25
Эта книга - о Лолите; теперь, когда дохожу до той части,
которую я бы назвал (если бы меня не предупредил другой
страдалец, тоже жертва внутреннего сгорания) "Dolorhs Disparue",
подробное описание последних трех пустых лет, от начала июля
1949 до середины ноября 1952, не имело бы смысла. Хотя и следует
отметить кое-какие важные подробности, мне хотелось бы
ограничиться общим впечатлением: в жизни, на полном лету,
раскрылась с треском боковая дверь и ворвался рев
искусствовед из Бердслейского Университета показывать
гимназисткам цветные снимки французских замков и образцы
импрессионистической живописи. Мне хотелось присутствовать при
этих проекциях и лекциях, но Долли, как это у нас водилось,
попросила меня не ходить, - и баста. Кроме того, я помнил, что
Гастон называл этого именно преподавателя блестящим garqon; но
это было все; память отказывалась выдать мне имя любителя
старинных шато.
В день, назначенный для казни, я прошел по слякоти через
университетский двор к одному из указанных мне зданий. Там я
узнал, что фамилия искусствоведа Риггс (что несколько напоминало
фамилию знакомого нам служителя культа), что он холост, и что
через десять минут он выйдет из университетского музея, где
сейчас читает лекцию. Я сел на мраморную скамью (дар некой
Цецилии Рамбль) у входа в лекционный зал музея. Дожидаясь там, с
болезненным ощущением в предстательной железе, подвыпивший,
истощенный недостатком сна, сжимая кольт в кулаке, засунутом в
карман макинтоша, я вдруг спохватился, что я ведь сошел с ума и
готов совершить глупость. Существовал один шанс среди миллионов,
что Альберт Риггс, доцент, держит мою Лолиту под замком у себя
на дому, 69, улица Линтера - в названии было что-то знакомое...
Нет, он никак не мог быть моим губителем. Чепуха. Я терял
рассудок и тратил зря время. Он и она сейчас в Калифорнии, а не
здесь.
Вскоре, за белыми статуями, украшающими вестибюль, я
заметил смутное оживление. Дверь - не та, на которую я жадно
уставился, а другая, подальше, - бодро распахнулась, и среди
стайки студенток запрыгала, как пробка, лысина щупленького
лектора, а затем ко мне стали приближаться его блестящие карие
глаза. Я никогда в жизни его не видал, хотя он стал настаивать,
что мы как-то познакомились на приеме в саду Бердслейской школы.
А как поживает моя очаровательная дочь, теннисистка? У него, к
сожалению, еще одна лекция. До скорого!
Другие попытки опознания разрешились не так скоро. Через
объявление в одном из журнальчиков, оставшихся мне от Лолиты, я
решился войти в сношение с частным сыщиком, бывшим боксером, и
просто чтобы дать ему понятие о методе, которым пользовался
негодяй, преследовавший нас до Эльфинстона, я ознакомил его с
некоторыми образцами имен и адресов, набранных мной на обратном
пути. Он потребовал порядочный аванс, и в продолжение двадцати
месяцев - двадцати месяцев, читатель! - болван занимался тем,
что кропотливо проверял эти явно вымышленные данные! Я уже давно
порвал с ним всякие деловые сношения, когда однажды он явился ко
мне с победоносным видом и сообщил, что Боб Браунинг
действительно живет около поселка Долорес в юго-западном
Колорадо и что он оказался краснокожим киностатистом
восьмидесяти с лишком лет.
25
Эта книга - о Лолите; теперь, когда дохожу до той части,
которую я бы назвал (если бы меня не предупредил другой
страдалец, тоже жертва внутреннего сгорания) "Dolorhs Disparue",
подробное описание последних трех пустых лет, от начала июля
1949 до середины ноября 1952, не имело бы смысла. Хотя и следует
отметить кое-какие важные подробности, мне хотелось бы
ограничиться общим впечатлением: в жизни, на полном лету,
раскрылась с треском боковая дверь и ворвался рев