воскликнула Мария Лор, входя со мной, мимо
меня, сквозь меня - пухлы лахудра - и моргая ресницами и начиная
быстренько складывать белое флане-' левое одеяло, продолжая
моргать: "Долорес, ваш папенька думает, что вы получаете письма
от милого дружка. Это я" (постукивая себя с гордым видом, по
золоченому крестику), "я получаю их. И мой папенька может
парлэ-франсэ не хуже вашего".
Она вышла. Долорес, такая розовая, с золотой рыжинкой, с
губами только что ярко накрашенными, с расчесанными до блеска
волосами, над которыми она поработала щеткой, как это только
умеют американские девочки, лежала, вытянув голые руки на
одеяле, и невинно улыбалась - не то мне, не то пустоте. Посреди
ночного столика, рядом с бумажной салфеткой и карандашом, горел
на солнце ее топазовый перстенек.
"Какие жуткие траурные цветы", сказала она, принимая букет.
"Но все равно - спасибо. Только будь так мил, пожалуйста,
обойдись без французского - это только раздражает людей".
Тут опять вбежала обычным своим аллюром спелая молодая
шлюха, воняя мочой и чесноком, с газетой "Дезерет", которую моя
прелестная пациентка жадно схватила, не обращая внимания на
роскошно иллюстрированные тома, принесенные мной.
"Моя сестра Анна", сказала басконка (завершая давешнее
сообщение новой мыслью) "работает в Пондерозе".
Мне всегда жаль Синей Бороды. Эти брутальные братья...
Est-ce que tu ne m'aimes plus, ma Carmen? Никогда не любила. Я
теперь не только знал, что моя любовь безнадежна, но знал также,
что они вдвоем замышляют что-то, сговариваясь, по-баскски или
по-земфирски, против моей безнадежной любви. Скажу больше:
Лолита вела двойную игру, ибо она дурачила и глупую,
сентиментальную Марию, которой поведала, вероятно, что хочет
жить у жизнерадостного дядюшки, а не у жестокого, мрачного отца.
И другая сиделка, которой я так и не рассмотрел, и юродивый,
вкатывавший койки и гроба в лифт, и чета идиотских зеленых
попугайчиков, занимавшая клетку в приемной, - все, все они
участвовали в подлом заговоре. Мария, верно, думала, что
комедийный папаша Профессор Гумбертольди препятствует любовной
интриге между Долорес и заместителем отца, толстеньким Ромео
(ведь не забудем, что ты был жирноват, Ромка, несмотря на все
эти наркотики - "снежок", "сок радости" и так далее).
У меня побаливало горло; я стоял, переглатывая, у окна и
глядел на романтическую скалу, повисшую высоко в смеющемся,
заговорщическом небе.
"Моя Кармен", обратился я к ней (я иногда звал ее этим
именем), "мы покинем этот пересохший, воспаленный, свербящий
город, как только тебе позволят встать".
"Кстати - мне нужны мои вещи", проговорила гитаночка,
подняв холмом колени и перейдя на другую страницу газеты.
"Потому что, видишь ли", продолжал я, "нет смысла сидеть в
этом городе".
"Нет смысла сидеть где бы то ни было", сказала Лолита.
Я опустился в кретоновое кресло и, раскрыв красивый
ботанический атлас, попытался, в жужжащей от жара тишине, найти
в нем мои цветы. Это оказалось невозможным. Немного погодя
где-то в коридоре раздался музыкальный звоночек.
Я не думаю, чтобы в этом претенциозном госпитале было
больше дюжины больных (из них "трое или четверо сумасшедших",
как мне весело заявила раз Лолита); и, конечно, служащие имели
слишком много
меня, сквозь меня - пухлы лахудра - и моргая ресницами и начиная
быстренько складывать белое флане-' левое одеяло, продолжая
моргать: "Долорес, ваш папенька думает, что вы получаете письма
от милого дружка. Это я" (постукивая себя с гордым видом, по
золоченому крестику), "я получаю их. И мой папенька может
парлэ-франсэ не хуже вашего".
Она вышла. Долорес, такая розовая, с золотой рыжинкой, с
губами только что ярко накрашенными, с расчесанными до блеска
волосами, над которыми она поработала щеткой, как это только
умеют американские девочки, лежала, вытянув голые руки на
одеяле, и невинно улыбалась - не то мне, не то пустоте. Посреди
ночного столика, рядом с бумажной салфеткой и карандашом, горел
на солнце ее топазовый перстенек.
"Какие жуткие траурные цветы", сказала она, принимая букет.
"Но все равно - спасибо. Только будь так мил, пожалуйста,
обойдись без французского - это только раздражает людей".
Тут опять вбежала обычным своим аллюром спелая молодая
шлюха, воняя мочой и чесноком, с газетой "Дезерет", которую моя
прелестная пациентка жадно схватила, не обращая внимания на
роскошно иллюстрированные тома, принесенные мной.
"Моя сестра Анна", сказала басконка (завершая давешнее
сообщение новой мыслью) "работает в Пондерозе".
Мне всегда жаль Синей Бороды. Эти брутальные братья...
Est-ce que tu ne m'aimes plus, ma Carmen? Никогда не любила. Я
теперь не только знал, что моя любовь безнадежна, но знал также,
что они вдвоем замышляют что-то, сговариваясь, по-баскски или
по-земфирски, против моей безнадежной любви. Скажу больше:
Лолита вела двойную игру, ибо она дурачила и глупую,
сентиментальную Марию, которой поведала, вероятно, что хочет
жить у жизнерадостного дядюшки, а не у жестокого, мрачного отца.
И другая сиделка, которой я так и не рассмотрел, и юродивый,
вкатывавший койки и гроба в лифт, и чета идиотских зеленых
попугайчиков, занимавшая клетку в приемной, - все, все они
участвовали в подлом заговоре. Мария, верно, думала, что
комедийный папаша Профессор Гумбертольди препятствует любовной
интриге между Долорес и заместителем отца, толстеньким Ромео
(ведь не забудем, что ты был жирноват, Ромка, несмотря на все
эти наркотики - "снежок", "сок радости" и так далее).
У меня побаливало горло; я стоял, переглатывая, у окна и
глядел на романтическую скалу, повисшую высоко в смеющемся,
заговорщическом небе.
"Моя Кармен", обратился я к ней (я иногда звал ее этим
именем), "мы покинем этот пересохший, воспаленный, свербящий
город, как только тебе позволят встать".
"Кстати - мне нужны мои вещи", проговорила гитаночка,
подняв холмом колени и перейдя на другую страницу газеты.
"Потому что, видишь ли", продолжал я, "нет смысла сидеть в
этом городе".
"Нет смысла сидеть где бы то ни было", сказала Лолита.
Я опустился в кретоновое кресло и, раскрыв красивый
ботанический атлас, попытался, в жужжащей от жара тишине, найти
в нем мои цветы. Это оказалось невозможным. Немного погодя
где-то в коридоре раздался музыкальный звоночек.
Я не думаю, чтобы в этом претенциозном госпитале было
больше дюжины больных (из них "трое или четверо сумасшедших",
как мне весело заявила раз Лолита); и, конечно, служащие имели
слишком много