орыми последнее время я позволял ей пользоваться, я никак не
мог осмыслить простой факт, что впервые за два года я
разлучился. с Лолитой. Внезапно мне подумалось, что ее болезнь
не что иное, как странное развитие основной темы, что у этой
болезни тот же привкус и тон, как у длинного ряда сцепленных
впечатлений, смущавших и мучивших меня в пути; я вообразил, как
тайный агент, или тайный любовник, или мерзкий шалун, или
создание моих галлюцинаций - все равно кто - рыщет вокруг
лечебницы; Аврора едва "согрела руки", как говорят сборщики
лаванды у меня на родине, а я уже снова норовил пробиться в эту
крепость - стучался в ее зеленые двери, не позавтракав, не имев
стула, не видя конца терзаниям.
Это было во вторник, а в среду или четверг, чудно реагируя
- душенька моя! - на какую-то "сыворотку" (из спермы спрута или
слюны слона), она почти совсем поправилась, и врач сказал, что
"денька через два она будет опять скакать".
Я к ней заходил раза два в день - всего, может быть, восемь
раз, - но только последнее посещение отчетливо запечатлелось у
меня в памяти. В тот день для меня было большим подвигом выйти
из дому вообще, ибо я себя уже так чувствовал, точно меня всего
вылущил грипп, принявшийся теперь за меня. Никто не узнает,
каких усилий мне стоило отнести все это к ней - букет, бремя
любви, книги, за которыми я ездил за шестьдесят миль:
"Драматические Произведения" Браунинга; "История Танца"; "Клоуны
и Коломбины"; "Русский Балет"; "Цветы Скалистых Гор"; "Антология
Театральной Гильдии" и "Теннис" Елены Вилльс, которая выиграла
свой первый национальный чемпионат в пятнадцать лет. В ту минуту
как я, шатаясь под ношей, подходил к двери Лолитиной частной
палаты, стоившей мне тринадцать долларов в день, Мария Лор
(молодая гадина, служившая сиделкой и с первого дня меня
возненавидевшая) как раз выходила оттуда с остатками Лолитиного
утреннего завтрака на подносе: она с проворным грохотком
поставила поднос на стул в коридоре и, вихляя задом, стрельнула
обратно в комнату, - верно, чтобы предупредить бедную маленькую
Долорес, что старый тиран подкрадывается на резиновых подошвах,
с букинистическим хламом и букетом: последний я составил из
диких цветов и красивых листьев, которые я набрал собственными
гантированными руками на горном перевале, при первых лучах
солнца (я почти не спал во всю ту роковую неделю).
А как кормят мою Карменситу? Мельком я взглянул на поднос.
На запачканной яичным желтком тарелке валялся скомканный
конверт. Он прежде содержал нечто, судя по рваному краю, но
адреса не было - ничего не было, кроме зеленой, пошло-фальшивой
геральдической виньетки с названием мотеля "Пондерозовая Сосна".
Туг я произвел маленькое шассэ-круазэ с Марией, которая
хлопотливо выбегала опять из Лолитиной комнаты, - удивительно,
как они шибко двигаются и мало успевают сделать - эти задастые
киски. Она кинула сердитый взгляд на конверт, который я положил
обратно на тарелку, предварительно разгладив его.
"Вы бы лучше не трогали", проговорила она с пеленгаторным
кивком головы. "Можно и пальцы обжечь".
Возражать? Ниже моего достоинства. Я только сказал:
"Je croyais que c'etait un 'bill' - pas un billet doux."
Затем, войдя в полную солнца комнату, я обратился к
Лолите: "Bonjour, mon petit!"
"Долорес!",
мог осмыслить простой факт, что впервые за два года я
разлучился. с Лолитой. Внезапно мне подумалось, что ее болезнь
не что иное, как странное развитие основной темы, что у этой
болезни тот же привкус и тон, как у длинного ряда сцепленных
впечатлений, смущавших и мучивших меня в пути; я вообразил, как
тайный агент, или тайный любовник, или мерзкий шалун, или
создание моих галлюцинаций - все равно кто - рыщет вокруг
лечебницы; Аврора едва "согрела руки", как говорят сборщики
лаванды у меня на родине, а я уже снова норовил пробиться в эту
крепость - стучался в ее зеленые двери, не позавтракав, не имев
стула, не видя конца терзаниям.
Это было во вторник, а в среду или четверг, чудно реагируя
- душенька моя! - на какую-то "сыворотку" (из спермы спрута или
слюны слона), она почти совсем поправилась, и врач сказал, что
"денька через два она будет опять скакать".
Я к ней заходил раза два в день - всего, может быть, восемь
раз, - но только последнее посещение отчетливо запечатлелось у
меня в памяти. В тот день для меня было большим подвигом выйти
из дому вообще, ибо я себя уже так чувствовал, точно меня всего
вылущил грипп, принявшийся теперь за меня. Никто не узнает,
каких усилий мне стоило отнести все это к ней - букет, бремя
любви, книги, за которыми я ездил за шестьдесят миль:
"Драматические Произведения" Браунинга; "История Танца"; "Клоуны
и Коломбины"; "Русский Балет"; "Цветы Скалистых Гор"; "Антология
Театральной Гильдии" и "Теннис" Елены Вилльс, которая выиграла
свой первый национальный чемпионат в пятнадцать лет. В ту минуту
как я, шатаясь под ношей, подходил к двери Лолитиной частной
палаты, стоившей мне тринадцать долларов в день, Мария Лор
(молодая гадина, служившая сиделкой и с первого дня меня
возненавидевшая) как раз выходила оттуда с остатками Лолитиного
утреннего завтрака на подносе: она с проворным грохотком
поставила поднос на стул в коридоре и, вихляя задом, стрельнула
обратно в комнату, - верно, чтобы предупредить бедную маленькую
Долорес, что старый тиран подкрадывается на резиновых подошвах,
с букинистическим хламом и букетом: последний я составил из
диких цветов и красивых листьев, которые я набрал собственными
гантированными руками на горном перевале, при первых лучах
солнца (я почти не спал во всю ту роковую неделю).
А как кормят мою Карменситу? Мельком я взглянул на поднос.
На запачканной яичным желтком тарелке валялся скомканный
конверт. Он прежде содержал нечто, судя по рваному краю, но
адреса не было - ничего не было, кроме зеленой, пошло-фальшивой
геральдической виньетки с названием мотеля "Пондерозовая Сосна".
Туг я произвел маленькое шассэ-круазэ с Марией, которая
хлопотливо выбегала опять из Лолитиной комнаты, - удивительно,
как они шибко двигаются и мало успевают сделать - эти задастые
киски. Она кинула сердитый взгляд на конверт, который я положил
обратно на тарелку, предварительно разгладив его.
"Вы бы лучше не трогали", проговорила она с пеленгаторным
кивком головы. "Можно и пальцы обжечь".
Возражать? Ниже моего достоинства. Я только сказал:
"Je croyais que c'etait un 'bill' - pas un billet doux."
Затем, войдя в полную солнца комнату, я обратился к
Лолите: "Bonjour, mon petit!"
"Долорес!",