действительно мало привлекательное. Щеголеватый молодой прикащик
чистил пылесосом что-то вроде ковра, на котором стояли две
фигуры, имевшие такой вид, будто они только что пострадали от
взрыва. Одна из них была совершенно нагая, без парика и без рук.
Судя по ее сравнительно небольшой величине и манерно-игривой
позе, можно было предположить, что в одетом виде она изображала,
и еще будет изображать, девочку Лолитиного роста. В теперешнем
виде, однако, она не имела определенного пола. Рядом с нею
стояла более высокая фигура - невеста в фате, совершенно
законченная и, как говорится, целая, если не считать отсутствия
одной руки. На полу, у ног девицы, там, где старательно ползал
приказчик со своим инструментом, лежали три тонких голых руки и
белокурый парик. Две из этих рук случайно соединились в
изогнутом положении, напоминавшем ужасный жест отчаяния и
мольбы.
"Гляди, Лолита", сказал я спокойно. "Гляди хорошенько.
Разве это не превосходный символ какой-то невероятной беды?
Впрочем (продолжал я, садясь в автомобиль), я принял кое-какие
меры предосторожности. Вот здесь у меня (я открыл отделеньице
для перчаток), на этом маленьком блокноте, записан автомобильный
номер нашего милого дружка".
Я по глупости не потрудился запечатлеть номер в памяти.
Помнил только начальную литеру и конечное число, словно весь ряд
недостающих цифр ушел от меня полукругом, оставаясь обращенным
вогнутостью ко мне за цветным стеклом, недостаточно прозрачным,
чтобы можно было разобрать что-либо из серии, кроме ее крайних
знаков, латинского Р и шестерки. Мне приходится вдаваться в эти
детали (которые сами по себе могут заинтересовать только
профессионала-психолога), ибо иначе мой читатель (ах, если бы я
мог вообразить его в виде светлобородого эрудита, посасывающего
розовыми губами la pomme de sa canne и упивающегося моим
манускриптом!) мог бы не оценить полностью всю силу потрясения,
которое я испытал, заметив что буква Р, словно надев турнюр,
превратилась в В, а шестерка оказалась совершенно стертой.
Центральная же часть, которую я все равно не помнил, носила
следы торопливо прошедшейся карандашной резинки: цифры были
замазаны, другие заново написаны детской рукой, так что весь ряд
представлял собой какую-то спутанную колючую проволоку, не
поддававшуюся логическому толкованию. Единственное, что я знал,
было то, что мне говорила запомнившаяся литера: мой враг был из
штата, смежного с тем, где находился Бердслей.
Я ничего не сказал. Я сунул блокнот обратно в отделение,
захлопнул крышку, и мы выехали из Уэйса. Лолита, меж тем,
схватила с заднего сиденья новые комиксы и в белой своей блузке,
зыблемой ветром, выставив за окно правый коричневый локоть,
углубилась в приключения очередного болвана. Отъехав мили на
четыре от Узйса, я свернул в пеструю тень площадки для пикников,
где утро свалило свой солнечный сор на пустой стол; Лолита, oтo-
рвав взгляд от журнальчика, посмотрела на меня с полуулыбкой
удивления, и ни слова не говоря, я наотмашь дал ей здоровенную
плюху, смачно пришедшуюся на ее теплую твердую маленькую скулу.
А затем - раскаяние, пронзительная услада искупительных
рыданий, пресмыкание любви, безнадежность чувственного
примирения... В бархатной темноте ночи, в мотеле "Мирана"
(Мирана!), я целовал желтоватые подошвы ее дли