ногих буковых лесов. Но в американской глуши любитель
вольного воздуха не найдет таких удобных возможностей предаться
самому древнему из преступлений и забав. Ядовитые растения ожгут
ягодицы его возлюбленной, безыменные насекомые в зад ужалят его;
острые частицы лесного ковра уколют его в коленища, насекомые
ужалят ее в коленки; и всюду кругом будет стоять непрерывный
шорох потенциальных змей - что говорю, полувымерших драконов! -
между тем как похожие на крохотных крабов семена хищных цветов
прилепляются, в виде мерзкой изумрудной корки, равно и к черному
носку на подвязке, и к белому неподтянутому носочку.
Немножко преувеличиваю. Как-то в летний полдень, чуть ниже
границы распространения леса, где небесного оттенка соцветия (я
бы их назвал шпорником) толпились вдоль журчащего горного
потока, мы наконец нашли, Лолита и я, уединенное романтическое
место, приблизительно в ста футах над перевалом, где мы оставили
автомобиль. Склон казался неисхоженным. Последняя запыхавшаяся
сосна остановилась для заслуженной передышки на скале, до
которой долезла. Сурок свистнул, увидя нас, и исчез. Я разложил
плед для Лолиты. Под ним тихо потрескивала травяная сушь.
Киприда пришла и ушла. Зазубренная скала, венчавшая верхний
скат, и заросль кустарника ниже нашего ложа как будто должны
были нас защитить и от солнца и от человека. Увы, я не учел
присутствия слабо отмеченной боковой тропинки, подловато
вилявшей между кустами и камнями неподалеку от нас. Вот тогда-то
мы едва не попались; немудрено, что этот случай навсегда излечил
меня от тоски по буколике.
Помнится, операция была кончена, совсем кончена, и она
всхлипывала у меня в объятиях - благотворная буря рыданий после
одного из тех припадков капризного уныния, которые так
участились за этот в общем восхитительный год. Я только что взял
обратно какое-то глупое обещание, которое она вынудила у меня,
пользуясь слепым нетерпением мужской страсти, и вот она теперь
раскинулась на пледе, обливаясь слезами и щипля мою ласковую
руку, а я радостно смеялся, и отвратный, неописуемый,
невыносимый и - как я подозреваю - вечный ужас, который я ныне
познал, был тогда лишь черной точечкой в сиянии моего счастья; и
вот так мы лежали, когда я испытал одну из тех встрясок, которые
в конце концов выбили мое бедное сердце из колеи, ибо я вдруг
встретился с темными, немигающими глазами двух странных и
прекрасных детей, фавненка и нимфетки - близнецов, судя по их
совершенно одинаковым плоским черным волосам и бескровным
личикам. Они припали к земле, уставившись на нас, и синева их
одинаковых костюмчиков сливалась с синевой горных цветов.
Отчаянным движением я подхватил плед, чтобы им прикрыться, - и
одновременно нечто, похожее на пушбол в белых горошинках, начало
поворачиваться в кустах около нас, превращаясь постепенно в
разгибавшуюся спину толстой стриженой брюнетки, которая
машинально прибавила еще одну дикую лилию к своему букету,
оглядываясь на нас через головы своих очаровательных, из синего
камня вырезанных детей.
Ныне, когда у меня на совести совсем другая беда, я знаю,
что я смелый человек, но в те дни мне это было невдомек, и я
помню, что удивился собственному хладнокровию. Прошептав одно из
тех сдержанных приказаний, которые, несмотря на ужас положения,
даешь растерянноскорчившемуся жи
вольного воздуха не найдет таких удобных возможностей предаться
самому древнему из преступлений и забав. Ядовитые растения ожгут
ягодицы его возлюбленной, безыменные насекомые в зад ужалят его;
острые частицы лесного ковра уколют его в коленища, насекомые
ужалят ее в коленки; и всюду кругом будет стоять непрерывный
шорох потенциальных змей - что говорю, полувымерших драконов! -
между тем как похожие на крохотных крабов семена хищных цветов
прилепляются, в виде мерзкой изумрудной корки, равно и к черному
носку на подвязке, и к белому неподтянутому носочку.
Немножко преувеличиваю. Как-то в летний полдень, чуть ниже
границы распространения леса, где небесного оттенка соцветия (я
бы их назвал шпорником) толпились вдоль журчащего горного
потока, мы наконец нашли, Лолита и я, уединенное романтическое
место, приблизительно в ста футах над перевалом, где мы оставили
автомобиль. Склон казался неисхоженным. Последняя запыхавшаяся
сосна остановилась для заслуженной передышки на скале, до
которой долезла. Сурок свистнул, увидя нас, и исчез. Я разложил
плед для Лолиты. Под ним тихо потрескивала травяная сушь.
Киприда пришла и ушла. Зазубренная скала, венчавшая верхний
скат, и заросль кустарника ниже нашего ложа как будто должны
были нас защитить и от солнца и от человека. Увы, я не учел
присутствия слабо отмеченной боковой тропинки, подловато
вилявшей между кустами и камнями неподалеку от нас. Вот тогда-то
мы едва не попались; немудрено, что этот случай навсегда излечил
меня от тоски по буколике.
Помнится, операция была кончена, совсем кончена, и она
всхлипывала у меня в объятиях - благотворная буря рыданий после
одного из тех припадков капризного уныния, которые так
участились за этот в общем восхитительный год. Я только что взял
обратно какое-то глупое обещание, которое она вынудила у меня,
пользуясь слепым нетерпением мужской страсти, и вот она теперь
раскинулась на пледе, обливаясь слезами и щипля мою ласковую
руку, а я радостно смеялся, и отвратный, неописуемый,
невыносимый и - как я подозреваю - вечный ужас, который я ныне
познал, был тогда лишь черной точечкой в сиянии моего счастья; и
вот так мы лежали, когда я испытал одну из тех встрясок, которые
в конце концов выбили мое бедное сердце из колеи, ибо я вдруг
встретился с темными, немигающими глазами двух странных и
прекрасных детей, фавненка и нимфетки - близнецов, судя по их
совершенно одинаковым плоским черным волосам и бескровным
личикам. Они припали к земле, уставившись на нас, и синева их
одинаковых костюмчиков сливалась с синевой горных цветов.
Отчаянным движением я подхватил плед, чтобы им прикрыться, - и
одновременно нечто, похожее на пушбол в белых горошинках, начало
поворачиваться в кустах около нас, превращаясь постепенно в
разгибавшуюся спину толстой стриженой брюнетки, которая
машинально прибавила еще одну дикую лилию к своему букету,
оглядываясь на нас через головы своих очаровательных, из синего
камня вырезанных детей.
Ныне, когда у меня на совести совсем другая беда, я знаю,
что я смелый человек, но в те дни мне это было невдомек, и я
помню, что удивился собственному хладнокровию. Прошептав одно из
тех сдержанных приказаний, которые, несмотря на ужас положения,
даешь растерянноскорчившемуся жи