ды на
дне таза.
В коридоре он остановился, пораженный неприятной мыслью:
нужно было проститься с хозяином. Он опустил на пол чемоданы и,
торопясь, постучался. Никакого ответа. Он толкнул дверь и
вошел. Посреди комнаты, к нему спиной, на обычном своем месте
сидела старушка, лица которой он не видал никогда. "Я уезжаю, я
хотел проститься",--сказал он, подойдя к креслу. Вдруг он замер
и, как смерть, побледнел. Никакой старушки не было:
просто--седой паричок, надетый на палку, вязаный платок. Он с
дрожью сбил всю эту махину на пол. Запорхала серая пыль. Из-за
ширмы вышел старичок-хозяин. Он был совершенно голый и держал в
руке бумажный веер. "Вы уже не существуете",-- сказал он сухо и
указал веером на дверь. Франц молча вышел. На лестнице у него
закружилась голова, и он постоял некоторое время, опустив
чемодан на ступень, вцепившись в перила. Наконец, дом
раскрылся, выпустил его и стянулся опять.
XII
На первом месте, конечно, было море, легкое, сизое, с
размазанным горизонтом, а над ним -- тучки, плывущие гуськом,
все одинаковые, все в профиль. Затем, вогнутым полукругом шел
пляж, с тесной толпой полосатых будок, особенно сгущенных там,
где начинался мол, уходивший далеко в море. Иногда одна из
будок наклонялась и переползала на другое место, как
красно-белый скарабей. Вдоль пляжа шла высокая каменная
набережная, обсаженная со стороны пляжа акациями, на черных
стволах которых после дождя оживали налипшие улитки, вытягивали
из круглого завоя чуткие прозрачно-желтые рожки. Вдоль
набережной белели фасады гостиниц. Комната четы Драйер выходила
балконом на море. Комната Франца выходила на улицу, шедшую
параллельно набережной. Дальше, по другой стороне улицы,
тянулись гостиницы второго сорта, дальше--опять параллельная
улица и гостиницы третьего сорта. Пять-шесть таких улиц, и чем
дальше от моря, тем дешевле,--словно море--сцена, а ряды домов
-- ряды в театре, кресла, стулья, а там уж и стоячие места.
Названия гостиниц так или иначе пытались намекать на
присутствие моря. Некоторые это делали с самодовольной
откровенностью. Другие предпочитали метафоры, символы.
Попадались женские имена. Одна была вилла, которая называлась
почему-то "Гельвеция",-- ирония или заблуждение. Чем дальше от
пляжа, тем названия становились поэтичнее.
Все это очень его развлекало. Оставив жену и племянника на
террасе кафе, он ходил по лавкам, разглядывал открытки. Они
были все те же. Больше всего доставалось человеческой тучности.
Облую громаду в полосатом трико ущипнул краб, и обладательница
громады млеет, полагая, что это рука соседа -- щуплого щеголя в
канотье. Плывет толстяк на спине, и куполом вздымается над
водой пунцовое пузо. Накрахмаленный усач смотрит из-за скалы на
гиперболу в купальном костюме. Та же гипербола в других
положениях, поцелуй на закате, полушария, выдавленные в песке,
"привет с моря"... Но особенно его забавляли и трогали открытки
фотографические. Они были сняты Бог знает как давно. Тот же
пляж, те же корзины; но дамы в плечистых блузах, в длинных
юбках бутылкой, мужчины, как парикмахерские рекламы... Эти
расфуфыренные ребятишки теперь купцы, инженеры, чиновники...
Лавки обвевал морской ветерок. Смесь морского воздуха и
антикварной дряни: рамочки из раковин и перламутра, рогатые
рако
дне таза.
В коридоре он остановился, пораженный неприятной мыслью:
нужно было проститься с хозяином. Он опустил на пол чемоданы и,
торопясь, постучался. Никакого ответа. Он толкнул дверь и
вошел. Посреди комнаты, к нему спиной, на обычном своем месте
сидела старушка, лица которой он не видал никогда. "Я уезжаю, я
хотел проститься",--сказал он, подойдя к креслу. Вдруг он замер
и, как смерть, побледнел. Никакой старушки не было:
просто--седой паричок, надетый на палку, вязаный платок. Он с
дрожью сбил всю эту махину на пол. Запорхала серая пыль. Из-за
ширмы вышел старичок-хозяин. Он был совершенно голый и держал в
руке бумажный веер. "Вы уже не существуете",-- сказал он сухо и
указал веером на дверь. Франц молча вышел. На лестнице у него
закружилась голова, и он постоял некоторое время, опустив
чемодан на ступень, вцепившись в перила. Наконец, дом
раскрылся, выпустил его и стянулся опять.
XII
На первом месте, конечно, было море, легкое, сизое, с
размазанным горизонтом, а над ним -- тучки, плывущие гуськом,
все одинаковые, все в профиль. Затем, вогнутым полукругом шел
пляж, с тесной толпой полосатых будок, особенно сгущенных там,
где начинался мол, уходивший далеко в море. Иногда одна из
будок наклонялась и переползала на другое место, как
красно-белый скарабей. Вдоль пляжа шла высокая каменная
набережная, обсаженная со стороны пляжа акациями, на черных
стволах которых после дождя оживали налипшие улитки, вытягивали
из круглого завоя чуткие прозрачно-желтые рожки. Вдоль
набережной белели фасады гостиниц. Комната четы Драйер выходила
балконом на море. Комната Франца выходила на улицу, шедшую
параллельно набережной. Дальше, по другой стороне улицы,
тянулись гостиницы второго сорта, дальше--опять параллельная
улица и гостиницы третьего сорта. Пять-шесть таких улиц, и чем
дальше от моря, тем дешевле,--словно море--сцена, а ряды домов
-- ряды в театре, кресла, стулья, а там уж и стоячие места.
Названия гостиниц так или иначе пытались намекать на
присутствие моря. Некоторые это делали с самодовольной
откровенностью. Другие предпочитали метафоры, символы.
Попадались женские имена. Одна была вилла, которая называлась
почему-то "Гельвеция",-- ирония или заблуждение. Чем дальше от
пляжа, тем названия становились поэтичнее.
Все это очень его развлекало. Оставив жену и племянника на
террасе кафе, он ходил по лавкам, разглядывал открытки. Они
были все те же. Больше всего доставалось человеческой тучности.
Облую громаду в полосатом трико ущипнул краб, и обладательница
громады млеет, полагая, что это рука соседа -- щуплого щеголя в
канотье. Плывет толстяк на спине, и куполом вздымается над
водой пунцовое пузо. Накрахмаленный усач смотрит из-за скалы на
гиперболу в купальном костюме. Та же гипербола в других
положениях, поцелуй на закате, полушария, выдавленные в песке,
"привет с моря"... Но особенно его забавляли и трогали открытки
фотографические. Они были сняты Бог знает как давно. Тот же
пляж, те же корзины; но дамы в плечистых блузах, в длинных
юбках бутылкой, мужчины, как парикмахерские рекламы... Эти
расфуфыренные ребятишки теперь купцы, инженеры, чиновники...
Лавки обвевал морской ветерок. Смесь морского воздуха и
антикварной дряни: рамочки из раковин и перламутра, рогатые
рако