-- но все же нужно
было шутку довести до конца,-- проверить, спит ли его случайный
вымысел, не жжет ли он по ночам электричество. Этот долговязый
вымысел в черепаховых очках уже порядком ему надоел, пора его
уничтожить, сменить новым. Одним мановением мысли он это и
устроил. Да будет это последнею ночью вымышленного жильца. Он
положил для этого, что завтра первое число,-- и ему самому
показалось, что все вполне естественно: жилец будто бы сам
захотел съехать, уже все заплатил, все честь честью. Так,
изобретя нужный конец, Менетекелфарес присочинил к нему все то,
что должно было, в прошлом, к этому концу привести. Ибо он
отлично знал, что весь мир -- собственный его фокус, и что все
эти люди -- Франц, подруга Франца, шумный господин с собакой и
даже его же, фаресова, жена, тихая старушка в наколке (а для
посвященных--мужчина, пожилой его сожитель, учитель математики,
умерший семь лет тому),-- все только игра его воображения, сила
внушения, ловкость рук. Да и сам он в любую минуту может
превратиться -- в сороконожку, в турчанку, в кушетку... Такой
уж был он превосходный фокусник,-- Менетекелфарес...
Грянул будильник. Франц, с криком защищая руками голову,
спрыгнул с постели, кинулся к двери и тут остановился, дрожа,
близоруко озираясь и понимая уже, что ничего особенного не
случилось, а просто -- семь часов утра, дымчатое млеющее утро,
воробный галдеж, через полтора часа уходит поезд...
Был он почему-то в дневном белье, в носках, отвратительно
вспотел за ночь. Чистое белье уложено,-- да и не стоит, не
стоит менять. На умывальнике валялся тонкий, уже прозрачный
кусочек фиалкового мыла. Он долго ногтем соскребал с него
приставший волос, волос менял свой выгиб, но не хотел сходить.
Под ноготь забилось мыло. Он стал мыть лицо. Волос пристал к
щеке, потом к шее, потом вдруг защекотал губу. Накануне он
сдуру уложил полотенце. Подумал и вытерся концом постельной
простыни. Бриться не стоит,-- это можно по приезде. Зарница
ужаса мелькнула, дрожью прошла по спине. И опять стало душно и
глухо. Щетка уложена, но есть карманный гребешок. Волосы в
перхоти, лезут. Он стал застегивать пуговки смятой рубашки.
Ничего,-- сойдет. Но белье липло к телу, сводило с ума
вкрадчивыми прикосновениями. Стараясь ничего не ощущать, он
торопливо нацепил мягкий воротничок, сразу обхвативший шею, как
холодный компресс. Зазубренный, плохо подпиленный ноготь
зацепил за шелк галстука. Он похолодел и долго сосал палец.
Штаны за ночь безобразно смялись,-- валялись у кровати на полу.
Платяная щетка уложена,-- и Бог с ней. Так сойдет. Последняя
катастрофа случилась, когда он надевал башмаки: порвалась
тесемка. Пришлось ее перетянуть, получилось два коротеньких
конца, из которых было трудно сделать узел. Странное дело: вещи
не любили Франца. Наконец, он был готов, посмотрел на
будильник,-- да, пора ехать на вокзал. Его тошнило. Почему ему
не дали сегодня кофе? С вялой тоской, с глухим отвращением он
оглядел стены; плюнул в ведро и попал мимо. Пришлось открыть
один из чемоданов и сунуть туда будильник, завернутый в клочок
газеты. Он надел макинтош, шляпу, содрогнулся, увидев себя в
зеркале, подхватил чемоданы и, слегка пошатнувшись, стукнувшись
о косяк двери, словно неловкий пассажир в скором поезде, вышел
в коридор. В комнате осталось только немного грязной во
было шутку довести до конца,-- проверить, спит ли его случайный
вымысел, не жжет ли он по ночам электричество. Этот долговязый
вымысел в черепаховых очках уже порядком ему надоел, пора его
уничтожить, сменить новым. Одним мановением мысли он это и
устроил. Да будет это последнею ночью вымышленного жильца. Он
положил для этого, что завтра первое число,-- и ему самому
показалось, что все вполне естественно: жилец будто бы сам
захотел съехать, уже все заплатил, все честь честью. Так,
изобретя нужный конец, Менетекелфарес присочинил к нему все то,
что должно было, в прошлом, к этому концу привести. Ибо он
отлично знал, что весь мир -- собственный его фокус, и что все
эти люди -- Франц, подруга Франца, шумный господин с собакой и
даже его же, фаресова, жена, тихая старушка в наколке (а для
посвященных--мужчина, пожилой его сожитель, учитель математики,
умерший семь лет тому),-- все только игра его воображения, сила
внушения, ловкость рук. Да и сам он в любую минуту может
превратиться -- в сороконожку, в турчанку, в кушетку... Такой
уж был он превосходный фокусник,-- Менетекелфарес...
Грянул будильник. Франц, с криком защищая руками голову,
спрыгнул с постели, кинулся к двери и тут остановился, дрожа,
близоруко озираясь и понимая уже, что ничего особенного не
случилось, а просто -- семь часов утра, дымчатое млеющее утро,
воробный галдеж, через полтора часа уходит поезд...
Был он почему-то в дневном белье, в носках, отвратительно
вспотел за ночь. Чистое белье уложено,-- да и не стоит, не
стоит менять. На умывальнике валялся тонкий, уже прозрачный
кусочек фиалкового мыла. Он долго ногтем соскребал с него
приставший волос, волос менял свой выгиб, но не хотел сходить.
Под ноготь забилось мыло. Он стал мыть лицо. Волос пристал к
щеке, потом к шее, потом вдруг защекотал губу. Накануне он
сдуру уложил полотенце. Подумал и вытерся концом постельной
простыни. Бриться не стоит,-- это можно по приезде. Зарница
ужаса мелькнула, дрожью прошла по спине. И опять стало душно и
глухо. Щетка уложена, но есть карманный гребешок. Волосы в
перхоти, лезут. Он стал застегивать пуговки смятой рубашки.
Ничего,-- сойдет. Но белье липло к телу, сводило с ума
вкрадчивыми прикосновениями. Стараясь ничего не ощущать, он
торопливо нацепил мягкий воротничок, сразу обхвативший шею, как
холодный компресс. Зазубренный, плохо подпиленный ноготь
зацепил за шелк галстука. Он похолодел и долго сосал палец.
Штаны за ночь безобразно смялись,-- валялись у кровати на полу.
Платяная щетка уложена,-- и Бог с ней. Так сойдет. Последняя
катастрофа случилась, когда он надевал башмаки: порвалась
тесемка. Пришлось ее перетянуть, получилось два коротеньких
конца, из которых было трудно сделать узел. Странное дело: вещи
не любили Франца. Наконец, он был готов, посмотрел на
будильник,-- да, пора ехать на вокзал. Его тошнило. Почему ему
не дали сегодня кофе? С вялой тоской, с глухим отвращением он
оглядел стены; плюнул в ведро и попал мимо. Пришлось открыть
один из чемоданов и сунуть туда будильник, завернутый в клочок
газеты. Он надел макинтош, шляпу, содрогнулся, увидев себя в
зеркале, подхватил чемоданы и, слегка пошатнувшись, стукнувшись
о косяк двери, словно неловкий пассажир в скором поезде, вышел
в коридор. В комнате осталось только немного грязной во