ветлых вещей,-- без особого, впрочем, усердия, так как
знала, что скоро придется ей носить траур. Накануне отъезда она
с волнением осмотрела все комнаты в доме, мебель, посуду,
картины,-- говоря себе, что вот, через совсем короткое время,
она вернется сюда свободной к счастливой. И в этот день Франц
показал ей письмо, только что полученное им от матери. Мать
писала, что Эмми выходит замуж через год. "Через год,--
улыбнулась Марта,-- через год, мой милый, будет и другая
свадьба. Ну, ободрись, не смотри в одну точку. Все хорошо".
Последний раз они встречались в этой убогой комнатке, у
которой уже был вид настороженный, неестественный, как это
всегда бывает, когда комната, особенно -- маленькая, расстается
со своим жильцом навсегда. Красные туфельки, довольно уже
потрепанные, Марта унесла к себе домой и спрятала в сундук.
Скатередочки и подушки некуда было девать, и, скрепя сердце.
Марта посоветовала подарить их хозяину. Комнатка принимала все
более натянутое выражение, как будто чувствовала, что о ней
говорят. Голая женщина на олеографии последний раз надевала
шелковый свой чулок, узоры обоев, капустообразные розы,
правильно чередуясь, доходили с трех сторон до двери,-- но
дальше расти было некуда, уйти из комнаты они не могли, как не
могут выбраться из тесного круга смертные, прекрасно
согласованные, но на плен обреченные мысли. Появились в углу
два чемодана, один получше, совсем новый, другой похуже,
происхождения нестоличного, но тоже -- свеженький. Все, что
было в комнате живого, личного, человеческого, ушло в эти два
чемодана, которые завтра спозаранку уедут, неведомо куда.
Вечером Франц не пошел ужинать. Он запер на ключ чемоданы,
открыл окно и сел с ногами на подоконник. Как-нибудь нужно было
пережить этот вечер, эту ночь. Лучше всего не двигаться,
стараться не думать ни о чем, слушать дальние рожки
автомобилей, глядеть на линяющую синеву неба, на дальний
балкон, где горит лампа под красным абажуром и, склонясь над
освещенным столом, двое играют в шахматы. Что будет завтра,
послезавтра, через три, четыре, пять дней,--Франц вообразить не
мог. Холодный блеск, и больше ничего. Он знал, что против этого
блеска идти нельзя. Будет так, как она сказала. Панический
трепет, как зарница, прошел в его мыслях. Может быть, еще не
поздно -- написать матери, чтобы она приехала, чтобы увезла
его... Что это было в воскресенье? ах, да -- судьба чуть-чуть
не спасла... Написать, или заболеть внезапно,-- или, вот,
немножко нагнуться вперед, потерять равновесие и кинуться
навстречу жадно подскочившей панели... Но зарница потухла.
Будет так, как она сказала.
Весь скорченный, без пиджака, в потемневших очках, он
сидел, обняв колени, на подоконнике, не двигаясь, не
поворачивая головы, не меняя положение ляжек, хоть больно
впивался порог рамы, и голову облетал уныло поющий комар. В
комнате было уже совсем темно, но он света не зажигал. Там, на
балконе, давно кончилась шахматная партия. Окна погасли. Погодя
ему стало холодно, и он медленно перебрался на кровать. В
одиннадцать старичок-хозяин беззвучно прошел по коридору. Он
прислушался, посмотрел на дверь Франца и потом пошел назад к
себе. Он отлично знал, что никакого Франца за дверью нет, что
Франца он создал легким взмахом воображения,
знала, что скоро придется ей носить траур. Накануне отъезда она
с волнением осмотрела все комнаты в доме, мебель, посуду,
картины,-- говоря себе, что вот, через совсем короткое время,
она вернется сюда свободной к счастливой. И в этот день Франц
показал ей письмо, только что полученное им от матери. Мать
писала, что Эмми выходит замуж через год. "Через год,--
улыбнулась Марта,-- через год, мой милый, будет и другая
свадьба. Ну, ободрись, не смотри в одну точку. Все хорошо".
Последний раз они встречались в этой убогой комнатке, у
которой уже был вид настороженный, неестественный, как это
всегда бывает, когда комната, особенно -- маленькая, расстается
со своим жильцом навсегда. Красные туфельки, довольно уже
потрепанные, Марта унесла к себе домой и спрятала в сундук.
Скатередочки и подушки некуда было девать, и, скрепя сердце.
Марта посоветовала подарить их хозяину. Комнатка принимала все
более натянутое выражение, как будто чувствовала, что о ней
говорят. Голая женщина на олеографии последний раз надевала
шелковый свой чулок, узоры обоев, капустообразные розы,
правильно чередуясь, доходили с трех сторон до двери,-- но
дальше расти было некуда, уйти из комнаты они не могли, как не
могут выбраться из тесного круга смертные, прекрасно
согласованные, но на плен обреченные мысли. Появились в углу
два чемодана, один получше, совсем новый, другой похуже,
происхождения нестоличного, но тоже -- свеженький. Все, что
было в комнате живого, личного, человеческого, ушло в эти два
чемодана, которые завтра спозаранку уедут, неведомо куда.
Вечером Франц не пошел ужинать. Он запер на ключ чемоданы,
открыл окно и сел с ногами на подоконник. Как-нибудь нужно было
пережить этот вечер, эту ночь. Лучше всего не двигаться,
стараться не думать ни о чем, слушать дальние рожки
автомобилей, глядеть на линяющую синеву неба, на дальний
балкон, где горит лампа под красным абажуром и, склонясь над
освещенным столом, двое играют в шахматы. Что будет завтра,
послезавтра, через три, четыре, пять дней,--Франц вообразить не
мог. Холодный блеск, и больше ничего. Он знал, что против этого
блеска идти нельзя. Будет так, как она сказала. Панический
трепет, как зарница, прошел в его мыслях. Может быть, еще не
поздно -- написать матери, чтобы она приехала, чтобы увезла
его... Что это было в воскресенье? ах, да -- судьба чуть-чуть
не спасла... Написать, или заболеть внезапно,-- или, вот,
немножко нагнуться вперед, потерять равновесие и кинуться
навстречу жадно подскочившей панели... Но зарница потухла.
Будет так, как она сказала.
Весь скорченный, без пиджака, в потемневших очках, он
сидел, обняв колени, на подоконнике, не двигаясь, не
поворачивая головы, не меняя положение ляжек, хоть больно
впивался порог рамы, и голову облетал уныло поющий комар. В
комнате было уже совсем темно, но он света не зажигал. Там, на
балконе, давно кончилась шахматная партия. Окна погасли. Погодя
ему стало холодно, и он медленно перебрался на кровать. В
одиннадцать старичок-хозяин беззвучно прошел по коридору. Он
прислушался, посмотрел на дверь Франца и потом пошел назад к
себе. Он отлично знал, что никакого Франца за дверью нет, что
Франца он создал легким взмахом воображения,