ении Драйера, выражало
самую сущность преступления. Сколько эти глупцы пропускают!
Пропускают не только все чудеса ежедневной жизни, простое
удовольствие существования,-- но даже вот такие мгновения, как
сейчас, способность с любопытством отнестись к тому, что само
по себе--скучно. И, обыкновенно, все кончается судом, каторгой,
казнью. На рассвете, в автомобиле, едут заспанные, бледные люди
в цилиндрах -- представители города, помощники бургомистра.
Холодно, туманно, пять часов утра. Каким, вероятно, ослом себя
чувствуешь--в цилиндре в пять часов утра1 Ослом стоишь в
тюремном дворе. И приводят осужденного. Помощники палача тихо
его уговаривают: "не кричать... не кричать..." Потом публике
показывают отрубленную голову. Что должен делать человек в
цилиндре, когда смотрит на эту голову,-- соболезнующе ей
кивнуть, или укоризненно нахмуриться, или ободряюще улыбнуться:
видишь, мол, как это все было просто и быстро... Драйер поймал
себя на мысли, что все-таки любопытно было бы проснуться
раным-рано и, после основательного бритья да сытного обеда,
выйти в полосатой тюремной пижаме на холодный двор, похлопать
солидного палача по животу, приветливо помахать на прощание
всем собравшимся, поглазеть на побелевшие лица магистратуры...
Да, лица неприятные. Вот, например, какой-то молодчик,
зарубивший отца и мать: ушастый, немытый. Вот небритый
господин, оставивший на вокзале сундук с трупом невесты. И еще
какие-то тупорылые. И еще. А вот и головорубка,--доска,
деревянный ошейник--все честь честью. А рядом--американский
стул. Зубной врач в маске. Пациенту тоже --маску на лицо, с
дырками для глаз. Штанину на голени разрезают, чтобы приложить
провод. Пускают ток. Прыгаешь, хоп-хоп, как на ухабах. Жилы на
кистях лопаются, изо рта. из ушей клубы пара. Какие дураки!
Коллекция дурацких физиономий и замученных вещей.
На улице было солнечно, дул пышный ветер, подошвы прохожих
оставляли на асфальте серебряные следы. Прекрасен, лазурен и
душист город жарким летом. Недурно тоже в лесу или на море.
Облака сияющие, каникульные. Рабочие лениво чинят мостовую...
Хорошо! И ему вдруг показалось забавным искать на лицах этих
рабочих, этих прохожих те черты, которые он только что видел на
бесчисленных фотографиях. И вот удивительно: он в каждом
встречном узнавал преступника, бывшего, настоящего или
будущего,-- и вскоре так увлекся этой игрой, что для каждого
начал придумывать особое преступление. Он долго наблюдал за
сутулым человеком с подозрительным чемоданом и наконец подошел
к нему и, вынув папиросу, попросил огонька. Человек стряхнул
пепел, дал ему закурить. Драйер заметил, что дрожит эта рука, и
пожалел, что, вот, не может легонько отогнуть ворот пиджака и
показать значок сыщика. Лицо за лицом скользило мимо, мелькали
неверные глаза и в каждом взгляде была возможность убийства.
Так он шел, вращая тростью, как пропеллером, необыкновенно
развлекаясь, улыбаясь невольно чужим людям и с удовольствием
отмечая их мимолетное смущение. Но потом игра ему наскучила, он
почувствовал голод и ускорил шаг. Подходя к калитке, он заметил
в саду жену и племянника. Они неподвижно сидели у стола под
полотняным зонтиком и смотрели, как он приближается. И он
почувствовал приятное облегчение, увидев, наконец, два
совершенно человеческих, совершенно знакомых
самую сущность преступления. Сколько эти глупцы пропускают!
Пропускают не только все чудеса ежедневной жизни, простое
удовольствие существования,-- но даже вот такие мгновения, как
сейчас, способность с любопытством отнестись к тому, что само
по себе--скучно. И, обыкновенно, все кончается судом, каторгой,
казнью. На рассвете, в автомобиле, едут заспанные, бледные люди
в цилиндрах -- представители города, помощники бургомистра.
Холодно, туманно, пять часов утра. Каким, вероятно, ослом себя
чувствуешь--в цилиндре в пять часов утра1 Ослом стоишь в
тюремном дворе. И приводят осужденного. Помощники палача тихо
его уговаривают: "не кричать... не кричать..." Потом публике
показывают отрубленную голову. Что должен делать человек в
цилиндре, когда смотрит на эту голову,-- соболезнующе ей
кивнуть, или укоризненно нахмуриться, или ободряюще улыбнуться:
видишь, мол, как это все было просто и быстро... Драйер поймал
себя на мысли, что все-таки любопытно было бы проснуться
раным-рано и, после основательного бритья да сытного обеда,
выйти в полосатой тюремной пижаме на холодный двор, похлопать
солидного палача по животу, приветливо помахать на прощание
всем собравшимся, поглазеть на побелевшие лица магистратуры...
Да, лица неприятные. Вот, например, какой-то молодчик,
зарубивший отца и мать: ушастый, немытый. Вот небритый
господин, оставивший на вокзале сундук с трупом невесты. И еще
какие-то тупорылые. И еще. А вот и головорубка,--доска,
деревянный ошейник--все честь честью. А рядом--американский
стул. Зубной врач в маске. Пациенту тоже --маску на лицо, с
дырками для глаз. Штанину на голени разрезают, чтобы приложить
провод. Пускают ток. Прыгаешь, хоп-хоп, как на ухабах. Жилы на
кистях лопаются, изо рта. из ушей клубы пара. Какие дураки!
Коллекция дурацких физиономий и замученных вещей.
На улице было солнечно, дул пышный ветер, подошвы прохожих
оставляли на асфальте серебряные следы. Прекрасен, лазурен и
душист город жарким летом. Недурно тоже в лесу или на море.
Облака сияющие, каникульные. Рабочие лениво чинят мостовую...
Хорошо! И ему вдруг показалось забавным искать на лицах этих
рабочих, этих прохожих те черты, которые он только что видел на
бесчисленных фотографиях. И вот удивительно: он в каждом
встречном узнавал преступника, бывшего, настоящего или
будущего,-- и вскоре так увлекся этой игрой, что для каждого
начал придумывать особое преступление. Он долго наблюдал за
сутулым человеком с подозрительным чемоданом и наконец подошел
к нему и, вынув папиросу, попросил огонька. Человек стряхнул
пепел, дал ему закурить. Драйер заметил, что дрожит эта рука, и
пожалел, что, вот, не может легонько отогнуть ворот пиджака и
показать значок сыщика. Лицо за лицом скользило мимо, мелькали
неверные глаза и в каждом взгляде была возможность убийства.
Так он шел, вращая тростью, как пропеллером, необыкновенно
развлекаясь, улыбаясь невольно чужим людям и с удовольствием
отмечая их мимолетное смущение. Но потом игра ему наскучила, он
почувствовал голод и ускорил шаг. Подходя к калитке, он заметил
в саду жену и племянника. Они неподвижно сидели у стола под
полотняным зонтиком и смотрели, как он приближается. И он
почувствовал приятное облегчение, увидев, наконец, два
совершенно человеческих, совершенно знакомых