лед. И не только уход за лицом, но и всякие упражнения, уроки
ритмической гимнастики,-- чуть ли не каждый день. Он улыбнулся
опять и тростью простучал по частоколу. Шел он по солнечной
стороне улицы. Его спутник--чернявенький изобретатель--все
намекал, что недурно бы перейти на теневую панель. Но Драйер не
слушал. Если ему приятно солнце, той другим оно должно быть
приятно тоже. "Еще довольно далеко,-- вздохнул его спутник,--вы
непременно хотите пешком?"--"С вашего разрешения",--рассеянно
поклонился Драйер и малость ускорил шаг. Он теперь думал о том,
как весело жить, как все любопытно в жизни. Вот сейчас,
например, ведут его смотреть на что-то весьма занятное.
Останови он прохожего и спроси: "А угадай-ка, милый, на что я
иду смотреть и почему должен пойти",--никогда бы не ответил
прохожий. Мало того: все эти люди на улице, снующие мимо,
ожидающие на трамвайных остановках -- какое собрание тайн,
поразительных профессий, невероятных воспоминаний. Вот этот,
например, в котелке, с моноклем -- быть может, он помнит
какую-нибудь фантастическую ночь, спортивный холодок, отбитый у
англичан окоп, где на углах переходов еще остались смешные
надписи: Пикадилли, Бонд-стрит, Кингскросс. А не то,--яблочный
запах удушливого газа, хлюпающую грязь и грохот в небе. Но
почему чужого человека наделять собственным своим
воспоминанием? Можно ведь предположить и всякое другое,-- что
прохожий этот завтра едет в Китай, или что он знаменитый сыщик,
или акробат, или мастер на лыжах прыгать, или написал
замечательную книгу. Ничего не известно, и все возможно.
-- Направо,--сказал его спутник, тяжело дыша.-- Вон тот
дом -- со статуями.
Это был криминальный музей, кунсткамера беззаконий, при
здании главного суда. У одного почтенного бюргера, ни с того,
ни с сего растерзавшего дитя соседа, нашли, среди прочих тайных
курьезов, искусственную женщину. Эта женщина была теперь в
музее. Изобретатель, движимый профессиональной тревогой, желал
на нее посмотреть. Женщина, однако, оказалась сделанной
грубовато, а таинственный состав, о котором говорилось в
газетах, был просто гуттаперчей. Правда, она умела закрывать
стеклянные глаза, нагревалась изнутри, волосы были настоящие,--
но в общем,-- чепуха, ничего нового,-- вульгарная кукла.
Изобретатель тотчас ушел, но Драйер, всегда боявшийся упустить
что-нибудь любопытное, принялся обходить все залы музея. Он
осмотрел лица бесчисленных преступников, увеличенные снимки
ушей, ладоней, нечистоплотные отпечатки, кухонные ножи,
веревки, какие-то выцветшие лоскутки одежд, пыльные склянки,--
тысячу мелких обиходных предметов, незаслуженно обиженных,-- и
опять -- ряды снимков, лица немытых, плохо одетых убийц --
одутловатые лица их жертв, ставших после смерти похожими на них
же,-- и все это было так убого, так скучно, так глупо,-- что
Драйер вдруг улыбнулся. Он думал о том, каким нужно быть
нудным, бездарным человеком, тупым однодумом или
дураком-истериком, чтобы попасть в эту коллекцию. Мертвенная
серость экспонатов, налет пошлого преступления на предмете
мещанской обстановки, ни за что, ни про что обиженный столик,
на котором нашли отпечаток грязного пальца,-- банка из-под
варенья, тоже как-то замешанная, ржавые гайки, пуговицы,
жестяной таз,-- все это, в представл
ритмической гимнастики,-- чуть ли не каждый день. Он улыбнулся
опять и тростью простучал по частоколу. Шел он по солнечной
стороне улицы. Его спутник--чернявенький изобретатель--все
намекал, что недурно бы перейти на теневую панель. Но Драйер не
слушал. Если ему приятно солнце, той другим оно должно быть
приятно тоже. "Еще довольно далеко,-- вздохнул его спутник,--вы
непременно хотите пешком?"--"С вашего разрешения",--рассеянно
поклонился Драйер и малость ускорил шаг. Он теперь думал о том,
как весело жить, как все любопытно в жизни. Вот сейчас,
например, ведут его смотреть на что-то весьма занятное.
Останови он прохожего и спроси: "А угадай-ка, милый, на что я
иду смотреть и почему должен пойти",--никогда бы не ответил
прохожий. Мало того: все эти люди на улице, снующие мимо,
ожидающие на трамвайных остановках -- какое собрание тайн,
поразительных профессий, невероятных воспоминаний. Вот этот,
например, в котелке, с моноклем -- быть может, он помнит
какую-нибудь фантастическую ночь, спортивный холодок, отбитый у
англичан окоп, где на углах переходов еще остались смешные
надписи: Пикадилли, Бонд-стрит, Кингскросс. А не то,--яблочный
запах удушливого газа, хлюпающую грязь и грохот в небе. Но
почему чужого человека наделять собственным своим
воспоминанием? Можно ведь предположить и всякое другое,-- что
прохожий этот завтра едет в Китай, или что он знаменитый сыщик,
или акробат, или мастер на лыжах прыгать, или написал
замечательную книгу. Ничего не известно, и все возможно.
-- Направо,--сказал его спутник, тяжело дыша.-- Вон тот
дом -- со статуями.
Это был криминальный музей, кунсткамера беззаконий, при
здании главного суда. У одного почтенного бюргера, ни с того,
ни с сего растерзавшего дитя соседа, нашли, среди прочих тайных
курьезов, искусственную женщину. Эта женщина была теперь в
музее. Изобретатель, движимый профессиональной тревогой, желал
на нее посмотреть. Женщина, однако, оказалась сделанной
грубовато, а таинственный состав, о котором говорилось в
газетах, был просто гуттаперчей. Правда, она умела закрывать
стеклянные глаза, нагревалась изнутри, волосы были настоящие,--
но в общем,-- чепуха, ничего нового,-- вульгарная кукла.
Изобретатель тотчас ушел, но Драйер, всегда боявшийся упустить
что-нибудь любопытное, принялся обходить все залы музея. Он
осмотрел лица бесчисленных преступников, увеличенные снимки
ушей, ладоней, нечистоплотные отпечатки, кухонные ножи,
веревки, какие-то выцветшие лоскутки одежд, пыльные склянки,--
тысячу мелких обиходных предметов, незаслуженно обиженных,-- и
опять -- ряды снимков, лица немытых, плохо одетых убийц --
одутловатые лица их жертв, ставших после смерти похожими на них
же,-- и все это было так убого, так скучно, так глупо,-- что
Драйер вдруг улыбнулся. Он думал о том, каким нужно быть
нудным, бездарным человеком, тупым однодумом или
дураком-истериком, чтобы попасть в эту коллекцию. Мертвенная
серость экспонатов, налет пошлого преступления на предмете
мещанской обстановки, ни за что, ни про что обиженный столик,
на котором нашли отпечаток грязного пальца,-- банка из-под
варенья, тоже как-то замешанная, ржавые гайки, пуговицы,
жестяной таз,-- все это, в представл