ирокоскулым, со старческой дряблостью складок у
дрожащих губ, вбегала, хватала его за кисть, тащила его на
какой-то балкон, высоко висящий над улицей, и там, на мостовой,
стоял полицейский и что-то держал перед собой, и медленно рос,
и дорос до балкона и, держа газету в руках, громким голосом
прочел Францу смертный приговор.
Он в аптеке купил капель против нервозности и одну ночь,
действительно, проспал слепо, а потом все пошло сначала, хуже
прежнего.
Его коллега по отделу, белокурый атлет, как-то заметил его
бледность и посоветовал купаться по воскресеньям в озере,
жариться на солнце. Но ледяная лень тяготела над Францем, а
вдобавок; досужий час значил час с Мартой. Она же принимала его
бледность за тот пронзительный недуг, которым сама болела, за
белый жар неотвязной мысли. Ее радовало, когда, иногда в
присутствии Драйера, Франц, встретив ее взгляд, начинал сжимать
и разжимать руки, ломать спички, теребить что-нибудь на столе.
Ей казалось тогда, что ее лучи пронзают его насквозь, и что
кольни она его острым лучом в ту напряженно сжатую частицу его
души, где таится сдержанный образ убийства, эта частица
взорвется, пружина соскочит, и он мгновенно ринется. Зато ее
раздражало, когда не ею, не ее взглядом и словом, бывал
потрясен Франц. Она пожимала плечами, слушая его бормотание:
-- Пойми же, он сумасшедший,-- повторял Франц.-- Я знаю,
что он сумасшедший...
-- Пустяки. Не сумасшедший, а просто так, с бзиком. Это
нам даже выгодно. Перестань, пожалуйста, дергаться.
-- Но это ужасно,-- настаивал Франц,-- ужасно жить в
квартире, где хозяин душевнобольной. Вот почтальон тоже
подтверждает. Я не могу...
-- Перестань же. Он совсем тихий. У него больная жена...
Франц тряс головой.
--...Ее никогда не видно... мне это не нравится. Ах, это
все так неприятно...
-- Глупый! Это нам выгодно. Никто за нами не следит. не
вынюхивает. Мне кажется, что нам очень повезло в этом смысле.
-- Бог знает, что у них происходит в комнате,-- вздохнул
Франц.-- Такой там бывает странный шум, не то смех, не то... Я
не знаю,-- вроде... кудахтанья... -- Ну, довольно,-- тихим
голосом сказала Марта. Он замолчал, опустив одно плечо ниже
другого. -- Милый, милый,-- заговорила она уныло и бурно.--
Разве это все важно? Разве ты не чувствуешь, что дни идут,-- а
мы все мечемся, не знаем, что предпринять. Ведь этак мы себя
доведем до того, что в один прекрасный день просто набросимся,
разорвем, растопчем... нельзя так тянуть. Надо что-нибудь
придумать. И знаешь...-- Она понизила голос почти до
шепота.--...Знаешь, он последнее время такой живой, невозможно
живой...
Она была права. Жизнь в Драйере так и пылала. Так
действовали на него запах цветущих лип, солнце, игра в теннис,
сложный круговорот дел. Кроме того, у него было увлечение. До
поры до времени он решил скрыть это увлечение от жены, хотя,
правда, раза три намекал на какое-то особое, необыкновенное
дело. Но и то сказать: как бы он объяснил ей, чем увлекся?
Невозможно. Сочла бы за пустую прихоть. Пожилой Пигмалион и
дюжина электрических Галатей. Они уже оживали, оживали... Жена
бы сказала: "Занимаешься чепухой". Да,-- но какая чудесная
чепуха... Он улыбнулся, подумав, что и у нее, небось, свои
причуды. Перед тем как лечь спать, например, розовая вода и
дрожащих губ, вбегала, хватала его за кисть, тащила его на
какой-то балкон, высоко висящий над улицей, и там, на мостовой,
стоял полицейский и что-то держал перед собой, и медленно рос,
и дорос до балкона и, держа газету в руках, громким голосом
прочел Францу смертный приговор.
Он в аптеке купил капель против нервозности и одну ночь,
действительно, проспал слепо, а потом все пошло сначала, хуже
прежнего.
Его коллега по отделу, белокурый атлет, как-то заметил его
бледность и посоветовал купаться по воскресеньям в озере,
жариться на солнце. Но ледяная лень тяготела над Францем, а
вдобавок; досужий час значил час с Мартой. Она же принимала его
бледность за тот пронзительный недуг, которым сама болела, за
белый жар неотвязной мысли. Ее радовало, когда, иногда в
присутствии Драйера, Франц, встретив ее взгляд, начинал сжимать
и разжимать руки, ломать спички, теребить что-нибудь на столе.
Ей казалось тогда, что ее лучи пронзают его насквозь, и что
кольни она его острым лучом в ту напряженно сжатую частицу его
души, где таится сдержанный образ убийства, эта частица
взорвется, пружина соскочит, и он мгновенно ринется. Зато ее
раздражало, когда не ею, не ее взглядом и словом, бывал
потрясен Франц. Она пожимала плечами, слушая его бормотание:
-- Пойми же, он сумасшедший,-- повторял Франц.-- Я знаю,
что он сумасшедший...
-- Пустяки. Не сумасшедший, а просто так, с бзиком. Это
нам даже выгодно. Перестань, пожалуйста, дергаться.
-- Но это ужасно,-- настаивал Франц,-- ужасно жить в
квартире, где хозяин душевнобольной. Вот почтальон тоже
подтверждает. Я не могу...
-- Перестань же. Он совсем тихий. У него больная жена...
Франц тряс головой.
--...Ее никогда не видно... мне это не нравится. Ах, это
все так неприятно...
-- Глупый! Это нам выгодно. Никто за нами не следит. не
вынюхивает. Мне кажется, что нам очень повезло в этом смысле.
-- Бог знает, что у них происходит в комнате,-- вздохнул
Франц.-- Такой там бывает странный шум, не то смех, не то... Я
не знаю,-- вроде... кудахтанья... -- Ну, довольно,-- тихим
голосом сказала Марта. Он замолчал, опустив одно плечо ниже
другого. -- Милый, милый,-- заговорила она уныло и бурно.--
Разве это все важно? Разве ты не чувствуешь, что дни идут,-- а
мы все мечемся, не знаем, что предпринять. Ведь этак мы себя
доведем до того, что в один прекрасный день просто набросимся,
разорвем, растопчем... нельзя так тянуть. Надо что-нибудь
придумать. И знаешь...-- Она понизила голос почти до
шепота.--...Знаешь, он последнее время такой живой, невозможно
живой...
Она была права. Жизнь в Драйере так и пылала. Так
действовали на него запах цветущих лип, солнце, игра в теннис,
сложный круговорот дел. Кроме того, у него было увлечение. До
поры до времени он решил скрыть это увлечение от жены, хотя,
правда, раза три намекал на какое-то особое, необыкновенное
дело. Но и то сказать: как бы он объяснил ей, чем увлекся?
Невозможно. Сочла бы за пустую прихоть. Пожилой Пигмалион и
дюжина электрических Галатей. Они уже оживали, оживали... Жена
бы сказала: "Занимаешься чепухой". Да,-- но какая чудесная
чепуха... Он улыбнулся, подумав, что и у нее, небось, свои
причуды. Перед тем как лечь спать, например, розовая вода и