льные движения
тонких, белых рук, как потом -- после -- намотает это себе на
ус какой-нибудь пронырливый сыщик... Вот если бы ей можно было
пойти купить... И внезапно какой-то посторонний образ проплыл,
остановился, повернулся, поплыл опять, как те предметы, которые
сами собой движутся в рекламном фильме. Она поняла, почему
образ револьвера, который следовало достать, был, в ее
представлении, такого определенного вида и окраски. Из глубины
памяти вышло и засмеялось лицо Вилли, и склонилось,
рассматривая что-то. Она сделала еще одно усилие и вспомнила:
ведь это Драйер показывал ему револьвер. Вилли вертел его в
руках и смеялся. Больше ничего она не могла вспомнить, но этого
было довольно. И она поразилась и порадовалась тому, как
бережно и предусмотрительно ее ум сохранил мимолетное
впечатление.
День был воскресный. Драйер и Том ушли гулять. Все окна в
доме были открыты. В неожиданных углах комнат горело солнце.
Ветерок перелистывал валявшийся на подоконнике первоапрельский
(уже старый) номер журнала с фотографией найденных рук
Милосской Венеры. Прежде всего Марта хорошенько исследовала
ящики письменного стола. Среди синих папок с бумагами она нашла
несколько палочек золотистого сургуча, электрический фонарик,
три гульдена и один шиллинг, тетрадку с английскими словами,
трубку (сломанную), которую она давным-давно ему подарила,
старенький альбом пожелтевших снимков, кнопки, веревочки,
часовое стеклышко и прочий мелкий хлам, приводивший ее в
бешенство. Кое-что она с удовольствием отправила в корзину.
Затем резко вдвинула ящики и, оставив оглушенный стол, пошла
наверх, в спальню. Там она перерыла два белых комода, ночной
столик, зеркальный шкал,-- нашла, между прочим, обгрызанный
зубами Тома твердый шар, попавший, Бог весть как, в ящик, где
рядком стояли мужнины башмаки. Шар она выбросила в окно. После
чего стукнула дверью, опять побежала вниз. Мельком она заметила
в зеркале, что пудра сошла с носа, растрепались виски; в этот
день ей нездоровилось: было неудобно и жарко. Осмотрев еще
несколько ящиков в различных комнатах, причем сама на себя
сердилась, что уже начинает искать в нелепых местах, она
наконец решила, что револьвер в сейфе, от которого у нее нет
ключа, либо в конторе. На всякий случай она опять попытала
письменный стол. Он весь подобрался и замер при ее приближении.
Захлопали ящики, как оплеухи. Осмотрен. Осмотрен. Осмотрен. В
одном был большой рыжий портфель. Она его злобно приподняла.
Под ним в глубине мелькнул небольшой черный револьвер.
Одновременно где-то сзади раздался голос мужа,--и, опустив
портфель, она быстро задвинула ящик.
-- Райский день,--нараспев говорил Драйер.--Прямо
настоящее лето...
Она, не оборачиваясь, сурово сказала: -- Где-то у тебя был
пирамидон. Голова трещит. -- Не знаю. Вышел,-- ответил он и
стал посвистывать. Только тогда она взглянула на него: он
тяжело уселся на кожаную ручку кресла и платком вытирал лоб.
-- Знаешь что, моя душа,-- сказал он.-- У меня блестящая
мысль. Я поэтому так скоро вернулся. Вот что: позвоню я Францу,
и айда на теннис. Что ты на это скажешь?
-- Уже поздно,--ответила она.--Стоит ли?.. -- Сейчас
только одиннадцать. Ровно одиннадцать. Жаль тратить зря такую
погоду. И ты тоже поезжай с нами. А?
Она согласилась
тонких, белых рук, как потом -- после -- намотает это себе на
ус какой-нибудь пронырливый сыщик... Вот если бы ей можно было
пойти купить... И внезапно какой-то посторонний образ проплыл,
остановился, повернулся, поплыл опять, как те предметы, которые
сами собой движутся в рекламном фильме. Она поняла, почему
образ револьвера, который следовало достать, был, в ее
представлении, такого определенного вида и окраски. Из глубины
памяти вышло и засмеялось лицо Вилли, и склонилось,
рассматривая что-то. Она сделала еще одно усилие и вспомнила:
ведь это Драйер показывал ему револьвер. Вилли вертел его в
руках и смеялся. Больше ничего она не могла вспомнить, но этого
было довольно. И она поразилась и порадовалась тому, как
бережно и предусмотрительно ее ум сохранил мимолетное
впечатление.
День был воскресный. Драйер и Том ушли гулять. Все окна в
доме были открыты. В неожиданных углах комнат горело солнце.
Ветерок перелистывал валявшийся на подоконнике первоапрельский
(уже старый) номер журнала с фотографией найденных рук
Милосской Венеры. Прежде всего Марта хорошенько исследовала
ящики письменного стола. Среди синих папок с бумагами она нашла
несколько палочек золотистого сургуча, электрический фонарик,
три гульдена и один шиллинг, тетрадку с английскими словами,
трубку (сломанную), которую она давным-давно ему подарила,
старенький альбом пожелтевших снимков, кнопки, веревочки,
часовое стеклышко и прочий мелкий хлам, приводивший ее в
бешенство. Кое-что она с удовольствием отправила в корзину.
Затем резко вдвинула ящики и, оставив оглушенный стол, пошла
наверх, в спальню. Там она перерыла два белых комода, ночной
столик, зеркальный шкал,-- нашла, между прочим, обгрызанный
зубами Тома твердый шар, попавший, Бог весть как, в ящик, где
рядком стояли мужнины башмаки. Шар она выбросила в окно. После
чего стукнула дверью, опять побежала вниз. Мельком она заметила
в зеркале, что пудра сошла с носа, растрепались виски; в этот
день ей нездоровилось: было неудобно и жарко. Осмотрев еще
несколько ящиков в различных комнатах, причем сама на себя
сердилась, что уже начинает искать в нелепых местах, она
наконец решила, что револьвер в сейфе, от которого у нее нет
ключа, либо в конторе. На всякий случай она опять попытала
письменный стол. Он весь подобрался и замер при ее приближении.
Захлопали ящики, как оплеухи. Осмотрен. Осмотрен. Осмотрен. В
одном был большой рыжий портфель. Она его злобно приподняла.
Под ним в глубине мелькнул небольшой черный револьвер.
Одновременно где-то сзади раздался голос мужа,--и, опустив
портфель, она быстро задвинула ящик.
-- Райский день,--нараспев говорил Драйер.--Прямо
настоящее лето...
Она, не оборачиваясь, сурово сказала: -- Где-то у тебя был
пирамидон. Голова трещит. -- Не знаю. Вышел,-- ответил он и
стал посвистывать. Только тогда она взглянула на него: он
тяжело уселся на кожаную ручку кресла и платком вытирал лоб.
-- Знаешь что, моя душа,-- сказал он.-- У меня блестящая
мысль. Я поэтому так скоро вернулся. Вот что: позвоню я Францу,
и айда на теннис. Что ты на это скажешь?
-- Уже поздно,--ответила она.--Стоит ли?.. -- Сейчас
только одиннадцать. Ровно одиннадцать. Жаль тратить зря такую
погоду. И ты тоже поезжай с нами. А?
Она согласилась