.
Мальчик на велосипедике тоже подал руку и тотчас заколесил
опять. Обернувшись, Драйер несколько раз на ходу помахал
шляпой, извинился перед столбом фонаря, пропустил его и, надев
шляпу, пошел дальше. Напрасная все-таки встреча. Теперь уж
никогда не будешь помнить Эрику, как помнил ее раньше. Ее
всегда будет заслонять Эрика номер второй, нарядная, в
незнакомой шляпе и пятнистом пальто, с мальчиком на
велосипедике. И хорошо ли было ответить, что он "не совсем
счастлив". Чем он несчастен? Зачем было так говорить? Быть
может, вся прелесть Марты именно в том, что она так
холодна. Есть холодок в ощущении счастья. Она и есть этот
холодок. Воплощение самой сущности счастья. Сокровенная
прохлада. Эрика, постельная попрыгунья, конечно, не может
понять, что такой холод -- лучшая верность. Как можно было так
ответить... А кроме того, вот это все,-- что кипит кругом,
смеется, искрится каждый день, каждый миг,-- просит, чтобы
посмотрели, полюбили... Мир, как собака, стоит--служит, чтобы
только поиграли с ним. Эрика, небось, забыла всякие смешные
поговорки, песенки, и Мими в розовой шляпе, и фруктовое вино, и
движение солнечного пятна на ступени. Хорошо бы поехать в
Китай...
В тот день Драйер был особенно весел. В конторе он
продиктовал секретарю совершенно невозможное письмо к одной
старой, заслуженной фирме. Под вечер, в странно-освещенной
мастерской, где медленно рождалось чудо, он хлопал изобретателя
по спине, так что тот вдвое сгибался и делал поневоле смешные
маленькие шаги. А за ужином он, с невозмутимым видом, Франца
экзаменовал по прилавочной науке, задавал ему нелепые вопросы,
вроде: "как бы ты поступил, если б вот моя жена вошла в мой
магазин и на твоих глазах украла воскового теннисиста?" или:
"какой номер обуви следует дать старушке ростом в метр с
четвертью при продаже ей футбольных сапог?" Франц, у которого
юмор был туговат, таращил глаза и облизывался. Это так
забавляло Драйера, что он едва мог сдержать глухие судороги
смеха. Марта в холодном рассеянии, играла чайной ложкой:
изредка касалась ею стакана и пальцем тушила звон.
За этот месяц она с Францем перебрала несколько новых
способов,-- и опять-таки говорила она о них с такой суровой
простотой, что Францу не было страшно,-- благо происходило в
нем странное перемещение: незаметно для него самого Драйер
раздвоился. Был Драйер, опасный, докучливый, который ходил,
говорил, хохотал,-- и был какой-то, отклеившийся от первого,
совершенно схематический Драйер, которого и следовало
уничтожить. Все, что говорилось о способах истребления,
относилось именно к этому второму, схематическому объекту. Им
было очень удобно орудовать. Он был плоский и неподвижный. Он
был похож на те фотографии, вырезанные по очерку фигуры и
подкрепленные картоном, которые любители дешевых эффектов
ставят к себе на письменный стол. Но Франц не сознавал
появления этого неживого лица,-- и потому-то не задумывался над
тем, почему так легки и просты роковые о нем разговоры. В
действительности выходило так, что Марта и он говорят о двух
разных лицах: она--об оглушительно шумном, невыносимо живом,
приглаживающем усы серебряной щеточкой и храпящем по ночам с
торжествующей звучностью, а Франц -- о бледном и плоском
Мальчик на велосипедике тоже подал руку и тотчас заколесил
опять. Обернувшись, Драйер несколько раз на ходу помахал
шляпой, извинился перед столбом фонаря, пропустил его и, надев
шляпу, пошел дальше. Напрасная все-таки встреча. Теперь уж
никогда не будешь помнить Эрику, как помнил ее раньше. Ее
всегда будет заслонять Эрика номер второй, нарядная, в
незнакомой шляпе и пятнистом пальто, с мальчиком на
велосипедике. И хорошо ли было ответить, что он "не совсем
счастлив". Чем он несчастен? Зачем было так говорить? Быть
может, вся прелесть Марты именно в том, что она так
холодна. Есть холодок в ощущении счастья. Она и есть этот
холодок. Воплощение самой сущности счастья. Сокровенная
прохлада. Эрика, постельная попрыгунья, конечно, не может
понять, что такой холод -- лучшая верность. Как можно было так
ответить... А кроме того, вот это все,-- что кипит кругом,
смеется, искрится каждый день, каждый миг,-- просит, чтобы
посмотрели, полюбили... Мир, как собака, стоит--служит, чтобы
только поиграли с ним. Эрика, небось, забыла всякие смешные
поговорки, песенки, и Мими в розовой шляпе, и фруктовое вино, и
движение солнечного пятна на ступени. Хорошо бы поехать в
Китай...
В тот день Драйер был особенно весел. В конторе он
продиктовал секретарю совершенно невозможное письмо к одной
старой, заслуженной фирме. Под вечер, в странно-освещенной
мастерской, где медленно рождалось чудо, он хлопал изобретателя
по спине, так что тот вдвое сгибался и делал поневоле смешные
маленькие шаги. А за ужином он, с невозмутимым видом, Франца
экзаменовал по прилавочной науке, задавал ему нелепые вопросы,
вроде: "как бы ты поступил, если б вот моя жена вошла в мой
магазин и на твоих глазах украла воскового теннисиста?" или:
"какой номер обуви следует дать старушке ростом в метр с
четвертью при продаже ей футбольных сапог?" Франц, у которого
юмор был туговат, таращил глаза и облизывался. Это так
забавляло Драйера, что он едва мог сдержать глухие судороги
смеха. Марта в холодном рассеянии, играла чайной ложкой:
изредка касалась ею стакана и пальцем тушила звон.
За этот месяц она с Францем перебрала несколько новых
способов,-- и опять-таки говорила она о них с такой суровой
простотой, что Францу не было страшно,-- благо происходило в
нем странное перемещение: незаметно для него самого Драйер
раздвоился. Был Драйер, опасный, докучливый, который ходил,
говорил, хохотал,-- и был какой-то, отклеившийся от первого,
совершенно схематический Драйер, которого и следовало
уничтожить. Все, что говорилось о способах истребления,
относилось именно к этому второму, схематическому объекту. Им
было очень удобно орудовать. Он был плоский и неподвижный. Он
был похож на те фотографии, вырезанные по очерку фигуры и
подкрепленные картоном, которые любители дешевых эффектов
ставят к себе на письменный стол. Но Франц не сознавал
появления этого неживого лица,-- и потому-то не задумывался над
тем, почему так легки и просты роковые о нем разговоры. В
действительности выходило так, что Марта и он говорят о двух
разных лицах: она--об оглушительно шумном, невыносимо живом,
приглаживающем усы серебряной щеточкой и храпящем по ночам с
торжествующей звучностью, а Франц -- о бледном и плоском