Хватил по лицу сильный, чистый ветер. Гравий приятно
захрустел под ногами. Франц глубоко набрал воздуха: затем
чертыхнулся. Она была так хороша... Оранжевая, сияющая... если
б он так легко не пугался... И его охватила тяжелая злоба при
мысли, что призрак, покойник, выгнал его из дома, где по праву
он, Франц, подлинный хозяин. Бормоча что-то на ходу, как часто
с ним случалось в последнее время, он быстро пошел по темному
тротуару, и затем, не глядя по сторонам, стал наискось
переходить улицу в том месте, где всегда переходил, когда
возвращался восвояси. Автомобильный рожок, гнусавый и яростный,
заставил его отпрыгнуть. Франц, продолжая бормотать, ускорил
шаг и завернул за угол. Меж тем таксомотор затормозил,
неуверенно пристал к панели. Шофер слез и открыл дверцу, "Какой
номер?--спросил он.--Я забыл номер". Никакого ответа. "Какой
номер?"--повторил шофер и, протянув руку в темноту, потряс
сидящего за плечо. Тот не сразу проснулся. Наконец он открыл
глаза, привстал, вылез на тротуар. "Пятый,--ответил он на
вопрос шофера.-- Вы немного промахнулись".
Окно спальни было освещено. Марта устраивала на ночь
волосы. Вдруг она замерла с поднятыми локтями. Совершенно ясно
она услышала громкий треск, как будто что-то упало. Она
метнулась в коридор. Кто-то внизу, в передней, раскатисто
смеялся,--знакомый смех. И смеялся он потому, что, неловко
повернувшись с парой длинных лыж на плече, уронил их, сбил с
подзеркальника белую щетку, взлетевшую бумерангом, и
спотыкнулся о свои же чемодан. А затем, на мгновение, он узнал
совершенное счастье. На лице Марты была изумительная улыбка. Он
только не заметил, что глядит-то она не на него, а как-то через
его голову, улыбаясь не ему, а доброй, умной судьбе, которая
так просто и честно предотвратила нелепейшую катастрофу.
-- Нам повезло... Судьба нас чудом спасла,-- рассказывала
она потом Францу.--Но это урок... Ты сам видишь: дольше тянуть
невозможно. Раз пронесло, два пронесло, а затем -- крышка. И
что тогда будет? Предположим, он даст мне развод. Что дальше? Я
совершенно так же бедна, как и ты, мои родители разорены,
живут, бедняги, у моей сестры в Гамбурге,--никто ни мне, ни
тебе не поможет. Да и разве две-три тысячи, которые я могла бы
в конце концов добыть, чем-нибудь помогли бы? Нет,-- нам нужно
все... Франц пожал плечами:
--Зачем ты мне это говоришь? Мы об этом достаточно уже
толковали. Я отлично знаю, что есть только один путь.
Она тогда поняла, увидев, какой скользкий, мутный блеск
стоит в его зеленоватых глазах,--она поняла, что теперь она
своего добилась, что подготовлен он совершенно, созрел
окончательно, и что можно теперь приняться за дело. И
действительно: своей воли у Франца уже не было, но он преломлял
ее волю по-своему. Легкая выполнимость ее замысла стала ему
очевидной благодаря очень простой игре чувств. Уже однажды они
Драйера удалили. Был покойник; были даже все внешние признаки
смерти: тошнота смерти, похороны, опустевшие комнаты,
воспоминание о мертвом. Все было уже проделано на голой сцене,
перед темным и пустым залом. Затем, с потрясающей
неожиданностью труп откуда-то вернулся, заходил, заговорил,--
точь-в-точь, как живой. Но что из этого? Было легко и нестрашно
положить этой мнимой жизни конец, из трупа опять сделать труп.
И на это
захрустел под ногами. Франц глубоко набрал воздуха: затем
чертыхнулся. Она была так хороша... Оранжевая, сияющая... если
б он так легко не пугался... И его охватила тяжелая злоба при
мысли, что призрак, покойник, выгнал его из дома, где по праву
он, Франц, подлинный хозяин. Бормоча что-то на ходу, как часто
с ним случалось в последнее время, он быстро пошел по темному
тротуару, и затем, не глядя по сторонам, стал наискось
переходить улицу в том месте, где всегда переходил, когда
возвращался восвояси. Автомобильный рожок, гнусавый и яростный,
заставил его отпрыгнуть. Франц, продолжая бормотать, ускорил
шаг и завернул за угол. Меж тем таксомотор затормозил,
неуверенно пристал к панели. Шофер слез и открыл дверцу, "Какой
номер?--спросил он.--Я забыл номер". Никакого ответа. "Какой
номер?"--повторил шофер и, протянув руку в темноту, потряс
сидящего за плечо. Тот не сразу проснулся. Наконец он открыл
глаза, привстал, вылез на тротуар. "Пятый,--ответил он на
вопрос шофера.-- Вы немного промахнулись".
Окно спальни было освещено. Марта устраивала на ночь
волосы. Вдруг она замерла с поднятыми локтями. Совершенно ясно
она услышала громкий треск, как будто что-то упало. Она
метнулась в коридор. Кто-то внизу, в передней, раскатисто
смеялся,--знакомый смех. И смеялся он потому, что, неловко
повернувшись с парой длинных лыж на плече, уронил их, сбил с
подзеркальника белую щетку, взлетевшую бумерангом, и
спотыкнулся о свои же чемодан. А затем, на мгновение, он узнал
совершенное счастье. На лице Марты была изумительная улыбка. Он
только не заметил, что глядит-то она не на него, а как-то через
его голову, улыбаясь не ему, а доброй, умной судьбе, которая
так просто и честно предотвратила нелепейшую катастрофу.
-- Нам повезло... Судьба нас чудом спасла,-- рассказывала
она потом Францу.--Но это урок... Ты сам видишь: дольше тянуть
невозможно. Раз пронесло, два пронесло, а затем -- крышка. И
что тогда будет? Предположим, он даст мне развод. Что дальше? Я
совершенно так же бедна, как и ты, мои родители разорены,
живут, бедняги, у моей сестры в Гамбурге,--никто ни мне, ни
тебе не поможет. Да и разве две-три тысячи, которые я могла бы
в конце концов добыть, чем-нибудь помогли бы? Нет,-- нам нужно
все... Франц пожал плечами:
--Зачем ты мне это говоришь? Мы об этом достаточно уже
толковали. Я отлично знаю, что есть только один путь.
Она тогда поняла, увидев, какой скользкий, мутный блеск
стоит в его зеленоватых глазах,--она поняла, что теперь она
своего добилась, что подготовлен он совершенно, созрел
окончательно, и что можно теперь приняться за дело. И
действительно: своей воли у Франца уже не было, но он преломлял
ее волю по-своему. Легкая выполнимость ее замысла стала ему
очевидной благодаря очень простой игре чувств. Уже однажды они
Драйера удалили. Был покойник; были даже все внешние признаки
смерти: тошнота смерти, похороны, опустевшие комнаты,
воспоминание о мертвом. Все было уже проделано на голой сцене,
перед темным и пустым залом. Затем, с потрясающей
неожиданностью труп откуда-то вернулся, заходил, заговорил,--
точь-в-точь, как живой. Но что из этого? Было легко и нестрашно
положить этой мнимой жизни конец, из трупа опять сделать труп.
И на это