анный журнал на древке поник листами, как знамя в
безветрие... Тишина... Оцепенение.
Она первая шевельнулась; и он, стряхивая с себя странную
дремотность, замигал, одернул отвороты пиджака.
-- Я люблю его, а он беден,-- сказала она шутя, сказала и
вдруг переменилась в лице. Ей померещилось, что вот у нее тоже,
как и у него, ни гроша за душой -- и вот вдвоем, тут, в убогом
кабачке, в соседстве сонных ремесленников, пьяниц, дешевых
потаскушек, в оглушительной тишине, за липкой рюмочкой, они
коротают субботнюю ночку. С ужасом она почувствовала, что вот
этот нежный бедняк действительно ее муж, ее молодой муж,
которого она не отдаст никому... Заштопанные чулки, два
скромных платья, беззубая гребенка, комната с опухшим зеркалом,
малиново-бурые от стирки и стряпни руки, этот кабак, где за
марку можно царственно напиться... ей сделалось так страшно,
что она ногтями впилась в его кисть. -- Что случилось? Милая
моя, я не понимаю?.. -- Вставай,--сказала она.--Заплати и
пойдем. Мне нечем дышать в этой духоте...
И затем, вобрав холод ясной ноябрьской ночи, она мгновенно
разбогатела опять, прижалась к нему, быстро переступила, чтобы
идти с ним в ногу,-- и в складках кротового меха он
нащупал ее теплую руку.
На следующее утро, в постели, в светлой своей спальне,
Марта с улыбкой вспомнила нелепую тревогу. "Все так просто,--
успокаивала она себя.--Просто-- у меня любовник. Это должно
украшать, а не усложнять жизнь. Так оно и есть: приятное
украшение. И если бы, скажем..."
Но странно: она никуда не могла направить мысль: улица
Франца оканчивалась тупиком. Мысль попадала в этот тупик --
неизменно. Нельзя было представить себе, что Франца нет, что
кто-нибудь другой у нее на примете. И нынешний день, и все
будущие были пропитаны, окрашены, озарены -- Францем. Она
попыталась подумать о прошлом, о тех годах, когда она Франца
еще не знала,---и вдруг у нее в воображении встал тот городок,
где она как-то побывала проездом, и среди тумана этого городка,
едва ею замеченного, был никогда не виданный наяву, но так живо
описанный Францем, дом, белый, с зеленой крышей,---и за углом
кирпичная школа, и худенький мальчик в очках, и нелюбящая мать.
То немногое, что ей рассказал Франц о своем детстве, было ярче
и важнее всего, что она и впрямь пережила; и она не понимала,
отчего это так, спорила сама с собой, уязвленная в своей любви
к простоте, прямоте, ясности.
Особенно чувствителен был разлад, когда приходилось
заняться каким-нибудь хозяйственным замыслом, или дорогим
приобретением, никак не касавшимся Франца. Как-то, например,
всплыла мысль, что хорошо бы купить другой автомобиль,-- но
вдруг она сказала себе, что Франц тут ни при чем, обойден,
выпущен,-- и хотя ей давно грезился некий лимузин модной марки
вместо надоевшего Икара, все удовольствие такого приобретения
было отравлено. Другое дело -- платье, которое она надевала для
Франца, воскресный обед, который она составляла из его любимых
блюд... И сперва все это было странно ей,-- как будто она
училась жить по-новому и не сразу могла привыкнуть.
Ее удивляло, что у нее в доме (особенно полюбившемся ей с
тех пор, как Франц стал в нем, что называется, "своим
человеком") живет еще кто-то другой. А был он тут как тут,
желтоусый, шумный, ел за одним столом с ней и спал на постел
безветрие... Тишина... Оцепенение.
Она первая шевельнулась; и он, стряхивая с себя странную
дремотность, замигал, одернул отвороты пиджака.
-- Я люблю его, а он беден,-- сказала она шутя, сказала и
вдруг переменилась в лице. Ей померещилось, что вот у нее тоже,
как и у него, ни гроша за душой -- и вот вдвоем, тут, в убогом
кабачке, в соседстве сонных ремесленников, пьяниц, дешевых
потаскушек, в оглушительной тишине, за липкой рюмочкой, они
коротают субботнюю ночку. С ужасом она почувствовала, что вот
этот нежный бедняк действительно ее муж, ее молодой муж,
которого она не отдаст никому... Заштопанные чулки, два
скромных платья, беззубая гребенка, комната с опухшим зеркалом,
малиново-бурые от стирки и стряпни руки, этот кабак, где за
марку можно царственно напиться... ей сделалось так страшно,
что она ногтями впилась в его кисть. -- Что случилось? Милая
моя, я не понимаю?.. -- Вставай,--сказала она.--Заплати и
пойдем. Мне нечем дышать в этой духоте...
И затем, вобрав холод ясной ноябрьской ночи, она мгновенно
разбогатела опять, прижалась к нему, быстро переступила, чтобы
идти с ним в ногу,-- и в складках кротового меха он
нащупал ее теплую руку.
На следующее утро, в постели, в светлой своей спальне,
Марта с улыбкой вспомнила нелепую тревогу. "Все так просто,--
успокаивала она себя.--Просто-- у меня любовник. Это должно
украшать, а не усложнять жизнь. Так оно и есть: приятное
украшение. И если бы, скажем..."
Но странно: она никуда не могла направить мысль: улица
Франца оканчивалась тупиком. Мысль попадала в этот тупик --
неизменно. Нельзя было представить себе, что Франца нет, что
кто-нибудь другой у нее на примете. И нынешний день, и все
будущие были пропитаны, окрашены, озарены -- Францем. Она
попыталась подумать о прошлом, о тех годах, когда она Франца
еще не знала,---и вдруг у нее в воображении встал тот городок,
где она как-то побывала проездом, и среди тумана этого городка,
едва ею замеченного, был никогда не виданный наяву, но так живо
описанный Францем, дом, белый, с зеленой крышей,---и за углом
кирпичная школа, и худенький мальчик в очках, и нелюбящая мать.
То немногое, что ей рассказал Франц о своем детстве, было ярче
и важнее всего, что она и впрямь пережила; и она не понимала,
отчего это так, спорила сама с собой, уязвленная в своей любви
к простоте, прямоте, ясности.
Особенно чувствителен был разлад, когда приходилось
заняться каким-нибудь хозяйственным замыслом, или дорогим
приобретением, никак не касавшимся Франца. Как-то, например,
всплыла мысль, что хорошо бы купить другой автомобиль,-- но
вдруг она сказала себе, что Франц тут ни при чем, обойден,
выпущен,-- и хотя ей давно грезился некий лимузин модной марки
вместо надоевшего Икара, все удовольствие такого приобретения
было отравлено. Другое дело -- платье, которое она надевала для
Франца, воскресный обед, который она составляла из его любимых
блюд... И сперва все это было странно ей,-- как будто она
училась жить по-новому и не сразу могла привыкнуть.
Ее удивляло, что у нее в доме (особенно полюбившемся ей с
тех пор, как Франц стал в нем, что называется, "своим
человеком") живет еще кто-то другой. А был он тут как тут,
желтоусый, шумный, ел за одним столом с ней и спал на постел