ть Франц отправлялся ужинать к
дяде.
Теплое текучее счастье заполняло его всего, словно не
кровью были налиты жилы, а вот этим счастьем, бьющимся в кисти,
в виске, стучащим в грудь, выходящим из пальца рубиновой
капелькой, если уколет случайная булавка; а с булавками ему
приходилось много иметь дела в магазине,-- и благо еще, что был
он в таком отделе, где не приходилось с булавками во рту
хариусом виться вокруг беспокойного господина в одноруком,
испещренном наметками, исчерченном медом пиджаке. Но вообще
руки у него стали проворнее, он не ронял легких картонных
крышек, как в первые дни. И эти быстрые прилавочные упражнения
как бы готовили его руки к другим, тоже быстрым, тоже легким
движениям, пронзительно волнующим Марту, ибо его руки она
особенно любила, и больше всего любила их тогда, когда
скорыми, как бы музыкальными прикосновениями они снимали с нее
платье и пробегали по ее молочно-белой спине. Так, прилавок был
немой клавиатурой, на которой Франц репетировал счастье. Зато,
как только она уходила, как только приближался час ужина, и
надо было встретиться с Драйером,-- все менялось. Как иногда,
во сне, безобиднейший предмет внушает нам страх и уже потом
страшен нам всякий раз, как приснится,--и даже наяву хранит
легкий привкус жути,-- так присутствие Драйера стало для Франца
изощренной пыткой, неотразимой угрозой. Когда в первый раз,
через полчаса после свидания он прошел, нервно позевывая и
поправляя на ходу очки, короткое расстояние между калиткой и
крыльцом, когда в первый раз в качестве тайного любовника
хозяйки дома, подозрительно блеснул очками на Фриду и, потирая
мокрые от дождя руки, переступил порог, Францу было так жутко,
что он с испуга огрызнулся на Тома, встретившего его в гостиной
с почти человеческой радостью, и, дожидаясь появления хозяев,
стал суеверно искать в цветистых глазах подушек каких-то
грозных признаков беды. Его затошнило от ужаса, когда, с
неожиданным стуком, из двух разных дверей, как на резко
освещенной сцене, одновременно вошли Марта и Драйер. Он вытянул
по швам руки, и ему казалось, что в этой позе он быстро
поднимается вверх, сквозь потолок, сквозь крышу, во тьму,-- а
на самом деле, вытянутый, опустошенный, он здоровался с Мартой,
здоровался с Драйером--и вдруг из небытия, с неведомой высоты,
плотно упал на ноги посреди комнаты, когда Драйер, как всегда,
описал указательным пальцем быстрый круг и легонько ткнул его в
пуп, сочно квохнув; и Франц, как всегда, преувеличенно ёкнул,
животом захихикав,--и, как всегда, холодно сияла Марта. Страх
не пропал, а только на время приглох: один неосторожный взгляд,
одна красноречивая улыбка,-- и все разъяснится,-- и будет ужас,
который нельзя вообразить. С тех пор, всякий раз, когда он
входил в этот дом, ему казалось, что вот, нынче Марту
выследили, она во всем призналась мужу,-- и катастрофическим
блеском встречала его люстра в гостиной.
Каждую шутку Драйера он с трепетом поскабливал, взвешивал,
принюхивался к ней, -- нет ли намека, коварной трещинки,
подозрительного бугорка... Но ничего этого не было.
Наблюдательный, остроглазый Драйер переставал смотреть зорко
после того, как между ним и рассматриваемым предметом
становился приглянувшийся ему образ этого предмета, основанный
на первом остром наблюдении. Схватив одни
дяде.
Теплое текучее счастье заполняло его всего, словно не
кровью были налиты жилы, а вот этим счастьем, бьющимся в кисти,
в виске, стучащим в грудь, выходящим из пальца рубиновой
капелькой, если уколет случайная булавка; а с булавками ему
приходилось много иметь дела в магазине,-- и благо еще, что был
он в таком отделе, где не приходилось с булавками во рту
хариусом виться вокруг беспокойного господина в одноруком,
испещренном наметками, исчерченном медом пиджаке. Но вообще
руки у него стали проворнее, он не ронял легких картонных
крышек, как в первые дни. И эти быстрые прилавочные упражнения
как бы готовили его руки к другим, тоже быстрым, тоже легким
движениям, пронзительно волнующим Марту, ибо его руки она
особенно любила, и больше всего любила их тогда, когда
скорыми, как бы музыкальными прикосновениями они снимали с нее
платье и пробегали по ее молочно-белой спине. Так, прилавок был
немой клавиатурой, на которой Франц репетировал счастье. Зато,
как только она уходила, как только приближался час ужина, и
надо было встретиться с Драйером,-- все менялось. Как иногда,
во сне, безобиднейший предмет внушает нам страх и уже потом
страшен нам всякий раз, как приснится,--и даже наяву хранит
легкий привкус жути,-- так присутствие Драйера стало для Франца
изощренной пыткой, неотразимой угрозой. Когда в первый раз,
через полчаса после свидания он прошел, нервно позевывая и
поправляя на ходу очки, короткое расстояние между калиткой и
крыльцом, когда в первый раз в качестве тайного любовника
хозяйки дома, подозрительно блеснул очками на Фриду и, потирая
мокрые от дождя руки, переступил порог, Францу было так жутко,
что он с испуга огрызнулся на Тома, встретившего его в гостиной
с почти человеческой радостью, и, дожидаясь появления хозяев,
стал суеверно искать в цветистых глазах подушек каких-то
грозных признаков беды. Его затошнило от ужаса, когда, с
неожиданным стуком, из двух разных дверей, как на резко
освещенной сцене, одновременно вошли Марта и Драйер. Он вытянул
по швам руки, и ему казалось, что в этой позе он быстро
поднимается вверх, сквозь потолок, сквозь крышу, во тьму,-- а
на самом деле, вытянутый, опустошенный, он здоровался с Мартой,
здоровался с Драйером--и вдруг из небытия, с неведомой высоты,
плотно упал на ноги посреди комнаты, когда Драйер, как всегда,
описал указательным пальцем быстрый круг и легонько ткнул его в
пуп, сочно квохнув; и Франц, как всегда, преувеличенно ёкнул,
животом захихикав,--и, как всегда, холодно сияла Марта. Страх
не пропал, а только на время приглох: один неосторожный взгляд,
одна красноречивая улыбка,-- и все разъяснится,-- и будет ужас,
который нельзя вообразить. С тех пор, всякий раз, когда он
входил в этот дом, ему казалось, что вот, нынче Марту
выследили, она во всем призналась мужу,-- и катастрофическим
блеском встречала его люстра в гостиной.
Каждую шутку Драйера он с трепетом поскабливал, взвешивал,
принюхивался к ней, -- нет ли намека, коварной трещинки,
подозрительного бугорка... Но ничего этого не было.
Наблюдательный, остроглазый Драйер переставал смотреть зорко
после того, как между ним и рассматриваемым предметом
становился приглянувшийся ему образ этого предмета, основанный
на первом остром наблюдении. Схватив одни