атылке ее
напряженную ладонь, тихо ткнулся губами в жаркий уголок ее
полуоткрытого рта, скользнул, нашел, и весь мир сразу стал
темно-розовым. И затем, когда, следуя смутному закону
постепенности, бессознательно выведенному им из того, что он
слышал или читал, Франц выдыхал в ее волосы, в теплую шею,
повторяющиеся слова, смысл которых был только в их
повторении,-- и когда, уже сидя с ней рядом на краю постели, не
отрываясь губами от ее виска, стаскивал с ее ноги башмак,
теребил сырой каблук,-- он ощущал вовсе не то беспомощное,
торопливое волнение, которое ему не раз снилось, а какую-то
благодатную силу, торжество, упоительную безопасность.
Но попутно были маленькие приключения: каким-то образом
его очки оказались у Марты на коленях, и он по привычке их
нацепил; небольшое столкновение произошло между ним и ее
платьем,-- пока не выяснилось, что оно снимается просто через
голову; его правый носок был с дыркой, и выглядывал ноготь
большого пальца; и подушка могла быть чище...
Постель тронулась, поплыла, чуть поскрипывая, как ночью в
вагоне. "Ты..." -- тихо сказала Марта, лежа навзничь и глядя,
как бежит потолок.
Теперь в комнате было пусто. Вещи лежали и стояли в тех
небрежных положениях, которые они принимают в отсутствие людей.
Черная самопишущая ручка дремала на недоконченном письме.
Круглая дамская шляпа, как ни в чем не бывало, выглядывала
из-под стула. Какая-то пробочка, вымазанная с одного конца
синевой чернил, подумала-подумала да и покатилась, тихонько,
полукругом по столу, а оттуда упала на пол. Ветер с помощью
дождя попытался открыть раму окна, но это не удалось. В шкалу,
улучив мгновение, тайком плюхнулся с вешалки халат,-- что делал
уже не раз, когда никто не мог услышать.
Но вдруг зеркало предостерегающе блеснуло, отразив
прелестную голую руку, которая в изнеможении вытянулась и
упала, как мертвая. Постель медленно приехала обратно. Марта
лежала с закрытыми глазами, и улыбка образовала две серповидных
ямки по бокам ее сжатого рта. Пряди, некогда непроницаемые,
были теперь откинуты с висков, и Франц, облокотясь рядом с ней,
глядя на ее нежное голое ухо, на чистый лоб, опять нашел в этом
лице то сходство с мадонной, которое он, падкий на такого рода
сравнения, уже отмечал. В комнате было холодно.
-- Франц...-- сказала Марта, не открывая глаз.-- Франц...
ведь это был рай... Я еще никогда, никогда...
Она ушла через час. Перед уходом хорошенько изучила все
углы комнаты, привела в порядок все вещи Франца, поставила
иначе стол и кресло, заметила, что все его носки -- рваные, на
всех подштанниках не хватает пуговиц,-- и сказала, что вообще
нужно украсить комнату,-- скатередки вышитые, что ли, да
непременно -- кушетку, да две-три ярких подушки. О кушетке она
напомнила старичку-хозяину, который тихо прогуливался взад и
вперед по коридору. Улыбаясь то ей, то Францу, потирая сухо
шелестящие ладони, он сказал, что как только супруга приедет,
будет и кушетка. И так как, по чести говоря, никакой кушетки
чинить он не давал (в пустом углу прежде стояло чужое пианино),
и так как, кроме того, старичок был холост,-- он с большим
удовольствием отвечал Марте. Да и вообще он был доволен жизнью,
этот серый старичок в домашних сапожках на пряжках,-- особенно
с тех пор, как открыл в себе удивительн
напряженную ладонь, тихо ткнулся губами в жаркий уголок ее
полуоткрытого рта, скользнул, нашел, и весь мир сразу стал
темно-розовым. И затем, когда, следуя смутному закону
постепенности, бессознательно выведенному им из того, что он
слышал или читал, Франц выдыхал в ее волосы, в теплую шею,
повторяющиеся слова, смысл которых был только в их
повторении,-- и когда, уже сидя с ней рядом на краю постели, не
отрываясь губами от ее виска, стаскивал с ее ноги башмак,
теребил сырой каблук,-- он ощущал вовсе не то беспомощное,
торопливое волнение, которое ему не раз снилось, а какую-то
благодатную силу, торжество, упоительную безопасность.
Но попутно были маленькие приключения: каким-то образом
его очки оказались у Марты на коленях, и он по привычке их
нацепил; небольшое столкновение произошло между ним и ее
платьем,-- пока не выяснилось, что оно снимается просто через
голову; его правый носок был с дыркой, и выглядывал ноготь
большого пальца; и подушка могла быть чище...
Постель тронулась, поплыла, чуть поскрипывая, как ночью в
вагоне. "Ты..." -- тихо сказала Марта, лежа навзничь и глядя,
как бежит потолок.
Теперь в комнате было пусто. Вещи лежали и стояли в тех
небрежных положениях, которые они принимают в отсутствие людей.
Черная самопишущая ручка дремала на недоконченном письме.
Круглая дамская шляпа, как ни в чем не бывало, выглядывала
из-под стула. Какая-то пробочка, вымазанная с одного конца
синевой чернил, подумала-подумала да и покатилась, тихонько,
полукругом по столу, а оттуда упала на пол. Ветер с помощью
дождя попытался открыть раму окна, но это не удалось. В шкалу,
улучив мгновение, тайком плюхнулся с вешалки халат,-- что делал
уже не раз, когда никто не мог услышать.
Но вдруг зеркало предостерегающе блеснуло, отразив
прелестную голую руку, которая в изнеможении вытянулась и
упала, как мертвая. Постель медленно приехала обратно. Марта
лежала с закрытыми глазами, и улыбка образовала две серповидных
ямки по бокам ее сжатого рта. Пряди, некогда непроницаемые,
были теперь откинуты с висков, и Франц, облокотясь рядом с ней,
глядя на ее нежное голое ухо, на чистый лоб, опять нашел в этом
лице то сходство с мадонной, которое он, падкий на такого рода
сравнения, уже отмечал. В комнате было холодно.
-- Франц...-- сказала Марта, не открывая глаз.-- Франц...
ведь это был рай... Я еще никогда, никогда...
Она ушла через час. Перед уходом хорошенько изучила все
углы комнаты, привела в порядок все вещи Франца, поставила
иначе стол и кресло, заметила, что все его носки -- рваные, на
всех подштанниках не хватает пуговиц,-- и сказала, что вообще
нужно украсить комнату,-- скатередки вышитые, что ли, да
непременно -- кушетку, да две-три ярких подушки. О кушетке она
напомнила старичку-хозяину, который тихо прогуливался взад и
вперед по коридору. Улыбаясь то ей, то Францу, потирая сухо
шелестящие ладони, он сказал, что как только супруга приедет,
будет и кушетка. И так как, по чести говоря, никакой кушетки
чинить он не давал (в пустом углу прежде стояло чужое пианино),
и так как, кроме того, старичок был холост,-- он с большим
удовольствием отвечал Марте. Да и вообще он был доволен жизнью,
этот серый старичок в домашних сапожках на пряжках,-- особенно
с тех пор, как открыл в себе удивительн