ый дар--превращаться
вечерком, по выбору, либо в толстую лошадь, либо в девочку лет
шести, в матроске. Ибо на самом деле -- но это, конечно,
тайна,-- был он знаменитый иллюзионист и фокусник,
Менетекелфарес.
Марте понравилась его учтивость, но Франц предупредил ее,
что чудаковат.
-- Ах, мой милый,-- сказала она, спускаясь по лестнице,--
это все очень, очень хорошо. Этот тихий старик лучше, чем
какая-нибудь любопытная, болтливая карга. До завтра, мой
милый... А когда жена его приедет, мы просто найдем себе другую
комнату. Можешь поцеловать меня,-- только быстро...
Улица, где жил Франц, была тихая, бедная, кончавшаяся
тупиком, а другим концом выходила на небольшую площадь, где по
вторникам и пятницам расставлял свои лотки скромный рынок.
Оттуда растекались две улицы,-- налево -- кривой переулок, где
в дни политических торжеств торчали из окон грязно-красные
флаги; направо же -- длинная, людная улица, на которой, между
прочим, был магазин, где всякая вещь стоила пять грошей, будь
то пара подвязок или бюст Шиллера. Эта улица упиралась в
каменный портик, с белой буквой на синем стекле,-- конечная
станция подземной дороги. Там нужно было свернуть налево, по
бульвару, дальше дома обрывались, кое-где строилась вилла или
ширился зеленый пустырь, разделенный на огородики. Затем опять
дома,-- огромные, розовые, только что созданные. Марта
завернула за угол последнего из них и оказалась на своей улице.
Особнячок был в другом конце,-- недалеко от широкого проспекта,
где водились два вида трамвая, 113-ый и 108-ой, и один вид
автобуса.
Она быстро прошла по гравистой тропе, ведущей к крыльцу,--
и в это мгновение солнце, прокатившись по мягкому исподу
замшевых туч, нашло прореху и торопливо прорвалось. Деревца
вдоль тропы сразу вспыхнули мокрыми огоньками, и паутина
кое-где раскинула радужные спицы. Газон заискрился. Стеклянным
крылом блеснул пролетевший воробей.
Когда она вошла в прихожую, перед ее глазами в
сравнительной темноте поплыли румяные пятна. Дом был пуст; в
столовой -- еще не накрыто; в спальне, на ковре, на синей
кушетке,--аккуратно сложено солнце. Она стала переодеваться,
счастливо и нежно улыбаясь зеркалу.
И немного погодя, когда она уже стояла посреди спальни, в
легком темно-красном платье, чуть-чуть подкрашенная, с гладкими
висками, донесся к ней снизу лирический лай Тома, и затем --
громкий голос, показавшийся ей незнакомым. Сходя по лестнице,
она встретила на повороте чужого господина, который быстро
поднимался, посвистывая и ударяя стеком по балюстраде.
"Здравствуй, моя душа,-- сказал он, не останавливаясь,-- я
через десять минут буду готов".-- И последние две-три ступеньки
перейдя одним шагом, он весело крякнул, причем искоса посмотрел
вниз на ее уплывавший пробор. "Поторопись,-- сказала она, не
оглядываясь.--И, пожалуйста, чтобы от тебя не пахло манежем".
Наверху, с легким смехом, закрылась дверь.
И потом, за обедом, окруженная сочным разговором и тем
особым, не то стеклянным, не то металлическим, звоном, присущим
человеческому питанию, Марта продолжала не узнавать хозяина
дома -- его подвижные подстриженные усы и манеру его быстро
кидать себе в рот то редиску, то кусочек булочки, которую он
мял на скатерти, пока говорил.
Справа от нее сидел грубоватый титулован
вечерком, по выбору, либо в толстую лошадь, либо в девочку лет
шести, в матроске. Ибо на самом деле -- но это, конечно,
тайна,-- был он знаменитый иллюзионист и фокусник,
Менетекелфарес.
Марте понравилась его учтивость, но Франц предупредил ее,
что чудаковат.
-- Ах, мой милый,-- сказала она, спускаясь по лестнице,--
это все очень, очень хорошо. Этот тихий старик лучше, чем
какая-нибудь любопытная, болтливая карга. До завтра, мой
милый... А когда жена его приедет, мы просто найдем себе другую
комнату. Можешь поцеловать меня,-- только быстро...
Улица, где жил Франц, была тихая, бедная, кончавшаяся
тупиком, а другим концом выходила на небольшую площадь, где по
вторникам и пятницам расставлял свои лотки скромный рынок.
Оттуда растекались две улицы,-- налево -- кривой переулок, где
в дни политических торжеств торчали из окон грязно-красные
флаги; направо же -- длинная, людная улица, на которой, между
прочим, был магазин, где всякая вещь стоила пять грошей, будь
то пара подвязок или бюст Шиллера. Эта улица упиралась в
каменный портик, с белой буквой на синем стекле,-- конечная
станция подземной дороги. Там нужно было свернуть налево, по
бульвару, дальше дома обрывались, кое-где строилась вилла или
ширился зеленый пустырь, разделенный на огородики. Затем опять
дома,-- огромные, розовые, только что созданные. Марта
завернула за угол последнего из них и оказалась на своей улице.
Особнячок был в другом конце,-- недалеко от широкого проспекта,
где водились два вида трамвая, 113-ый и 108-ой, и один вид
автобуса.
Она быстро прошла по гравистой тропе, ведущей к крыльцу,--
и в это мгновение солнце, прокатившись по мягкому исподу
замшевых туч, нашло прореху и торопливо прорвалось. Деревца
вдоль тропы сразу вспыхнули мокрыми огоньками, и паутина
кое-где раскинула радужные спицы. Газон заискрился. Стеклянным
крылом блеснул пролетевший воробей.
Когда она вошла в прихожую, перед ее глазами в
сравнительной темноте поплыли румяные пятна. Дом был пуст; в
столовой -- еще не накрыто; в спальне, на ковре, на синей
кушетке,--аккуратно сложено солнце. Она стала переодеваться,
счастливо и нежно улыбаясь зеркалу.
И немного погодя, когда она уже стояла посреди спальни, в
легком темно-красном платье, чуть-чуть подкрашенная, с гладкими
висками, донесся к ней снизу лирический лай Тома, и затем --
громкий голос, показавшийся ей незнакомым. Сходя по лестнице,
она встретила на повороте чужого господина, который быстро
поднимался, посвистывая и ударяя стеком по балюстраде.
"Здравствуй, моя душа,-- сказал он, не останавливаясь,-- я
через десять минут буду готов".-- И последние две-три ступеньки
перейдя одним шагом, он весело крякнул, причем искоса посмотрел
вниз на ее уплывавший пробор. "Поторопись,-- сказала она, не
оглядываясь.--И, пожалуйста, чтобы от тебя не пахло манежем".
Наверху, с легким смехом, закрылась дверь.
И потом, за обедом, окруженная сочным разговором и тем
особым, не то стеклянным, не то металлическим, звоном, присущим
человеческому питанию, Марта продолжала не узнавать хозяина
дома -- его подвижные подстриженные усы и манеру его быстро
кидать себе в рот то редиску, то кусочек булочки, которую он
мял на скатерти, пока говорил.
Справа от нее сидел грубоватый титулован