ный старик, слева
толстый Вилли Грюн, с румянцем во всю щеку, с тремя правильными
складками жира сзади, над воротничком; рядом с ним шумела его
мать, тоже тучная, тоже лупоглазая, говорившая скрипучим
голосом, который переходил в тряский клокочущий смех; а подле
старика блистала огнем длинных, длинных серег молодая госпожа
Грюн, напудренная до смертельной белизны, с
неестественно-узкими и дугообразными бровями; и между ними,
там, там, напротив Марты, скрываемый то мясистой георгиной, то
хрусталем, сидел, говорил, смеялся совершенно лишний,
совершенно чужой господин. Все, кроме этого господина, было
хорошо, приятно,--и гусь, удавшийся на славу, и тяжелый
добродушный профиль лысого Вилли, и разговор об автомобилях и
сальный анекдотец об охотничьем павильоне, сообщенный ей
вполголоса титулованным стариком. Ей казалось, что она сама
много говорит, а на самом деле, она все больше молчала, но
молчала так звучно, так отзывчиво, с такой живой улыбкой на
полуоткрытых блестящих губах, с таким светом в глазах,
подведенных нежной темнотой, что действительно казалась
необыкновенно разговорчивой. И Драйер, поглядывая на нее из-за
толстых розовых углов георгин, наслаждался ею, слушая
счастливую речь ее глаз, лепет ее поблескивавших рук,-- и
сознание, что она все-таки счастлива с ним, как-то заставляло
его забыть редкость и равнодушность ее ночных соизволений.
-- Я считаю про себя, считаю... считаю...-- призналась она
Францу в одну из ближайших встреч, когда он вдруг стал
добиваться у нее, любила ли она когда-нибудь мужа.
-- Я, значит, первый? --спросил он жадно.--Первый? Она,
вместо ответа, скаля влажные зубы, медленно ущипнула его за
щеку. Франц обхватил ее ноги и смотрел на нее снизу вверх и
слегка поводил головой, стараясь захватить в рот ее пальцы. Уже
одетая, готовая к уходу и все не решавшаяся уйти, она сидела в
плетеном кресле, а он ежился на коленях перед ней,
растрепанный, в мигающих очках, в новых белых подтяжках. Только
что он переобул ей ноги,-- она носила, пока была у него, ночные
туфельки с пунцовыми помпончиками, и эти туфельки (его
скромный, но продуманный подарок) оставались у него в верхнем
отделении ночного столика и вынимались оттуда, как только она
возвращалась. Да и вообще вся комната несомненно похорошела. На
столе в синей вазе с одним продолговатым бликом розовели три
георгины. Появилась кружевная скатередка,-- а скоро должна была
въехать кушетка, и для нее Марта уже приобрела две павлиньего
цвета подушки. В целлулоидовой коробочке на умывальнике лежало
любимое мыло Марты,-- бледно-коричневое, пахнущее фиалкой.
Белье в ящиках было пересмотрено, пересчитано, на новых
подштанниках красовались четкие метки, два новых галстука,
темный и светлый, висели на веревочке с внутренней стороны
шкапной дверцы. И был один медленно назревающий, упоительнейший
проект: -- смокинг!
Франц возмужал от любви. Эта любовь была чем-то вроде
диплома, которым можно гордиться. Весь день его разбирало
желание кому-нибудь показать диплом. В четверть восьмого
(Пифке, думая угодить хозяину, отпускал его чуть раньше
других), он запыхавшись, влетал к себе в комнату. Через
несколько минут являлась Марта. В четверть девятого она
уходила. А в без четверти девя
толстый Вилли Грюн, с румянцем во всю щеку, с тремя правильными
складками жира сзади, над воротничком; рядом с ним шумела его
мать, тоже тучная, тоже лупоглазая, говорившая скрипучим
голосом, который переходил в тряский клокочущий смех; а подле
старика блистала огнем длинных, длинных серег молодая госпожа
Грюн, напудренная до смертельной белизны, с
неестественно-узкими и дугообразными бровями; и между ними,
там, там, напротив Марты, скрываемый то мясистой георгиной, то
хрусталем, сидел, говорил, смеялся совершенно лишний,
совершенно чужой господин. Все, кроме этого господина, было
хорошо, приятно,--и гусь, удавшийся на славу, и тяжелый
добродушный профиль лысого Вилли, и разговор об автомобилях и
сальный анекдотец об охотничьем павильоне, сообщенный ей
вполголоса титулованным стариком. Ей казалось, что она сама
много говорит, а на самом деле, она все больше молчала, но
молчала так звучно, так отзывчиво, с такой живой улыбкой на
полуоткрытых блестящих губах, с таким светом в глазах,
подведенных нежной темнотой, что действительно казалась
необыкновенно разговорчивой. И Драйер, поглядывая на нее из-за
толстых розовых углов георгин, наслаждался ею, слушая
счастливую речь ее глаз, лепет ее поблескивавших рук,-- и
сознание, что она все-таки счастлива с ним, как-то заставляло
его забыть редкость и равнодушность ее ночных соизволений.
-- Я считаю про себя, считаю... считаю...-- призналась она
Францу в одну из ближайших встреч, когда он вдруг стал
добиваться у нее, любила ли она когда-нибудь мужа.
-- Я, значит, первый? --спросил он жадно.--Первый? Она,
вместо ответа, скаля влажные зубы, медленно ущипнула его за
щеку. Франц обхватил ее ноги и смотрел на нее снизу вверх и
слегка поводил головой, стараясь захватить в рот ее пальцы. Уже
одетая, готовая к уходу и все не решавшаяся уйти, она сидела в
плетеном кресле, а он ежился на коленях перед ней,
растрепанный, в мигающих очках, в новых белых подтяжках. Только
что он переобул ей ноги,-- она носила, пока была у него, ночные
туфельки с пунцовыми помпончиками, и эти туфельки (его
скромный, но продуманный подарок) оставались у него в верхнем
отделении ночного столика и вынимались оттуда, как только она
возвращалась. Да и вообще вся комната несомненно похорошела. На
столе в синей вазе с одним продолговатым бликом розовели три
георгины. Появилась кружевная скатередка,-- а скоро должна была
въехать кушетка, и для нее Марта уже приобрела две павлиньего
цвета подушки. В целлулоидовой коробочке на умывальнике лежало
любимое мыло Марты,-- бледно-коричневое, пахнущее фиалкой.
Белье в ящиках было пересмотрено, пересчитано, на новых
подштанниках красовались четкие метки, два новых галстука,
темный и светлый, висели на веревочке с внутренней стороны
шкапной дверцы. И был один медленно назревающий, упоительнейший
проект: -- смокинг!
Франц возмужал от любви. Эта любовь была чем-то вроде
диплома, которым можно гордиться. Весь день его разбирало
желание кому-нибудь показать диплом. В четверть восьмого
(Пифке, думая угодить хозяину, отпускал его чуть раньше
других), он запыхавшись, влетал к себе в комнату. Через
несколько минут являлась Марта. В четверть девятого она
уходила. А в без четверти девя