о забыл ведерцо и
оно уже было полно дождевой воды. Приуныл фотограф, радовался
ресторатор. Все же те лица можно было встретить то в одном, то
в другом кафе. К вечеру дождь стал мельче. Драйер, затая
дыхание, делал карамболи. Пронеслась весть, что стрелка на один
миллиметр поднялась. "Завтра будет солнце",-- сказал кто-то и с
чувством ударил в ладонь кулаком. Несмотря на дождевую
прохладу, многие ужинали на балконах. Пришла вечерняя
почта,--целое событие. Дождь нерешительно перестал. Под
расплывающимися от сырости фонарями началось на набережной
вечернее пошаркивание многих ног. В курзале были танцы.
Днем она прилегла,-- думала, согреется, оживет,-- но озноб
был тут как тут. За ужином она съела пол-огурца, две вареных
вишни,--и больше ничего. Теперь, в этом холодном оглушительном
зале ей было как-то странно,-- словно бальное платье не так
сидит, сейчас расползется. Она ощущала тугой, негреющий шелк
чулок, полоску подвязки вдоль ляжки. Ей все казалось, что
сзади, к голой спине, пристало конфетти,-- а все-таки и ноги, и
спина были какие-то чужие. Музыка ею не овладевала, как обычно,
а чертила по поверхности сознания угловатую линию, кривую
озноба. При каждом движении головы от виска к виску, как
кегельный шар, перекатывалась плотная боль. Направо от нее
сидел молодой танцмейстер, все лето черной бабочкой летавший с
курорта на курорт, налево -- темноглазый студент, сын
почтеннейшего меховщика, дальше -- Франц, Драйер. Она слышала,
как Марта Драйер что-то спрашивает, на что-то отвечает. Вкус
ледяного шампанского все оставался как-то в стороне,-- шипящие
звездочки, которые только кололи чужой язык, не удовлетворяя ее
жажды. Она незаметно взяла Марту Драйер за левую кисть,
нащупывая пульс. Но пульс был не там, а где-то за ухом, а потом
в шее, а потом в голове. Кругом, вырастая из рук танцующих, на
длинных нитках колыхались синие, красные, глянцевитые шары, и в
каждом была вся зала, и люстра, и столики, и она сама. Она
заметила, что Марта тоже танцует, тоже держит шар. Ее кавалер,
студент с индусскими глазами, отрывисто и тихо ей объяснялся в
любви. Через какой-то неподвижный промежуток, во время которого
ползли вверх колючие звезды шампанского, опять заколыхались
шары, и ее кавалер, летучий танцмейстер, норовил, улыбаясь,
коснуться щекой ее виска и одновременно ощупывал ее голую
спину. Озноб собрался в одно место, стал пятипалым. Когда
музыка замерла, он отнял руку. Озноб снова разлился по всему
телу.
Опять она сидела за столиком, поводила плечами, говорила
налево, говорила направо, перекатывалась круглая боль в голове.
Ей показалось, что в очках у Франца плывут красные и синие
пятна, и она решила, что это каким-то образом отражаются шары,
колыхающиеся над столом. Драйер невыносимо смеялся, хлопая
ладонью по столу и сильно откидываясь. Она протянула ногу под
столом, нажала. Франц вздрогнул и встал, поклонился. Она
положила руку к нему на плечо. Музыка на мгновение пробилась
через туман, дошла до нее, окружила. Ей показалось, что все
опять хорошо, оттого что это ведь -- он, Франц, его руки, его
ноги, его милые движения.
-- Ближе, еще ближе,-- забормотала она,-- чтобы мне было
тепло...
-- Я устал,--сказал он тихо.--Я смертельно устал.
Пожалуйста... не надо так...
Музыка встала на дыбы и
оно уже было полно дождевой воды. Приуныл фотограф, радовался
ресторатор. Все же те лица можно было встретить то в одном, то
в другом кафе. К вечеру дождь стал мельче. Драйер, затая
дыхание, делал карамболи. Пронеслась весть, что стрелка на один
миллиметр поднялась. "Завтра будет солнце",-- сказал кто-то и с
чувством ударил в ладонь кулаком. Несмотря на дождевую
прохладу, многие ужинали на балконах. Пришла вечерняя
почта,--целое событие. Дождь нерешительно перестал. Под
расплывающимися от сырости фонарями началось на набережной
вечернее пошаркивание многих ног. В курзале были танцы.
Днем она прилегла,-- думала, согреется, оживет,-- но озноб
был тут как тут. За ужином она съела пол-огурца, две вареных
вишни,--и больше ничего. Теперь, в этом холодном оглушительном
зале ей было как-то странно,-- словно бальное платье не так
сидит, сейчас расползется. Она ощущала тугой, негреющий шелк
чулок, полоску подвязки вдоль ляжки. Ей все казалось, что
сзади, к голой спине, пристало конфетти,-- а все-таки и ноги, и
спина были какие-то чужие. Музыка ею не овладевала, как обычно,
а чертила по поверхности сознания угловатую линию, кривую
озноба. При каждом движении головы от виска к виску, как
кегельный шар, перекатывалась плотная боль. Направо от нее
сидел молодой танцмейстер, все лето черной бабочкой летавший с
курорта на курорт, налево -- темноглазый студент, сын
почтеннейшего меховщика, дальше -- Франц, Драйер. Она слышала,
как Марта Драйер что-то спрашивает, на что-то отвечает. Вкус
ледяного шампанского все оставался как-то в стороне,-- шипящие
звездочки, которые только кололи чужой язык, не удовлетворяя ее
жажды. Она незаметно взяла Марту Драйер за левую кисть,
нащупывая пульс. Но пульс был не там, а где-то за ухом, а потом
в шее, а потом в голове. Кругом, вырастая из рук танцующих, на
длинных нитках колыхались синие, красные, глянцевитые шары, и в
каждом была вся зала, и люстра, и столики, и она сама. Она
заметила, что Марта тоже танцует, тоже держит шар. Ее кавалер,
студент с индусскими глазами, отрывисто и тихо ей объяснялся в
любви. Через какой-то неподвижный промежуток, во время которого
ползли вверх колючие звезды шампанского, опять заколыхались
шары, и ее кавалер, летучий танцмейстер, норовил, улыбаясь,
коснуться щекой ее виска и одновременно ощупывал ее голую
спину. Озноб собрался в одно место, стал пятипалым. Когда
музыка замерла, он отнял руку. Озноб снова разлился по всему
телу.
Опять она сидела за столиком, поводила плечами, говорила
налево, говорила направо, перекатывалась круглая боль в голове.
Ей показалось, что в очках у Франца плывут красные и синие
пятна, и она решила, что это каким-то образом отражаются шары,
колыхающиеся над столом. Драйер невыносимо смеялся, хлопая
ладонью по столу и сильно откидываясь. Она протянула ногу под
столом, нажала. Франц вздрогнул и встал, поклонился. Она
положила руку к нему на плечо. Музыка на мгновение пробилась
через туман, дошла до нее, окружила. Ей показалось, что все
опять хорошо, оттого что это ведь -- он, Франц, его руки, его
ноги, его милые движения.
-- Ближе, еще ближе,-- забормотала она,-- чтобы мне было
тепло...
-- Я устал,--сказал он тихо.--Я смертельно устал.
Пожалуйста... не надо так...
Музыка встала на дыбы и