успокойся. Идем, пожалуйста. Никого нет, только этот
голый смотрит из окна. Пойдем, милый, пойдем".
"Я пойду, - сказал Кречмар. - Но только ты скажи мне, если ее
увидишь, мы ее можем встретить. Тогда не мешай ей, пускай она ко мне
приблизи, прибли, бли, приблитиблися..."
Они стали спускаться по тропинке, но через несколько шагов Кречмар
вдруг повалился в глубоком обмороке. Макс едва успел его поддержать.
Подоспел запыхавшийся шофер. Он и Макс понесли Кречмара в автомобиль. В
это время подъехала таратайка, из нее выскочила Магда. Она подбежала,
крикнула что-то, но автомобиль попятился, чуть ее не задавил и сразу
ринулся вперед и скрылся за поворотом.
XXXVII
Аннелиза получила телеграмму из Цюриха во вторник, а в среду, около
восьми часов вечера, услышала в прихожей голос Макса, стук чемодана о
косяк, шаги, движение. Дверь открылась, Макс ввел Кречмара. Он был чисто
выбрит, в темно-синих очках, на бледном лбу был шрам, незнакомый
чисто-лиловый костюм казался слишком просторным. "Привез", - спокойно
сказал Макс, и Аннелиза заплакала, прижимая платок ко рту. Кречмар
безмолвно поклонился по направлению невнятного плача. "Пойдем помыть
руки", - сказал Макс, медленно ведя его через комнату.
Потом сидели втроем в столовой, ужинали. Анелиза все не могла
привыкнуть смотреть на мужа. Ей казалось, что он все-таки чувствует ее
взгляд. Печальная торжественность его движений, манера ощупывать воздух
доводили ее до какого-то тихого исступления жалости. Макс говорил с
Кречмаром как с ребенком и деловито резал ему ветчину.
Его поместили в бывшую комнату Ирмы - Аннелиза сама удивилась, как
легко ей было, ради этого нечаянного жильца, нарушить сон комнатки, все в
ней изменить, переставить, приноровить ее к удобствам слепца.
Кречмар молчал. Правда, сначала, то есть еще в Цюрихе, проездом в
Берлин, он не переставая, с тяжелой, бредовой настойчивостью упрашивал
Макса вызвать Магду на минутное свидание - он клялся, что эта последняя
встреча продлится не более минуты; действительно, долго ли нужно, чтобы в
привычной темноте нащупать и, крепко схватив одной рукой, сразу ткнуть
стволом браунинга в грудь или в бок и выстрелить - раз, еще раз, до семи
раз. Макс упорно отказывался его просьбу уважить - и тогда-то он замолчал,
молча ехали до Берлина, молча прибыл и затем промолчал три дня... Аннелиза
так и не услышала его голоса - словно бы он не только ослеп, но и онемел.
Черная увесистая вещь, сокровищница смерти, лежала в глубоком кармане
пальто, завернутая в шелковистое кашне. Запершись в уборной вагона, он
переместил браунинг в задний карман штанов, а затем, когда приехал, - в
свой чемодан и ключ от чемодана ночью держал в кулаке, но к утру, во время
какой-то сложной и смутной погони, потерял его и, проснувшись, долго его
искал, шарил в беспросветной тьме постели, и, найдя его наконец, отпер
чемодан и снова переложил браунинг в карман штанов, так, чтобы он
оставался всегда, всегда при нем.
И он продолжал молчать. Присутствие Аннелизы в доме, ее шаги, ее
шепот (она почему-то говорила с прислугой и с Максом шепотом) были в конце
концов столь же условны и призрачны, как его воспоминания о ней. Да,
шелестящее, слабо пахнущее одеколоном воспоминание, больше ничего.
Подлинная жизнь, та хитрая, увертливая,
голый смотрит из окна. Пойдем, милый, пойдем".
"Я пойду, - сказал Кречмар. - Но только ты скажи мне, если ее
увидишь, мы ее можем встретить. Тогда не мешай ей, пускай она ко мне
приблизи, прибли, бли, приблитиблися..."
Они стали спускаться по тропинке, но через несколько шагов Кречмар
вдруг повалился в глубоком обмороке. Макс едва успел его поддержать.
Подоспел запыхавшийся шофер. Он и Макс понесли Кречмара в автомобиль. В
это время подъехала таратайка, из нее выскочила Магда. Она подбежала,
крикнула что-то, но автомобиль попятился, чуть ее не задавил и сразу
ринулся вперед и скрылся за поворотом.
XXXVII
Аннелиза получила телеграмму из Цюриха во вторник, а в среду, около
восьми часов вечера, услышала в прихожей голос Макса, стук чемодана о
косяк, шаги, движение. Дверь открылась, Макс ввел Кречмара. Он был чисто
выбрит, в темно-синих очках, на бледном лбу был шрам, незнакомый
чисто-лиловый костюм казался слишком просторным. "Привез", - спокойно
сказал Макс, и Аннелиза заплакала, прижимая платок ко рту. Кречмар
безмолвно поклонился по направлению невнятного плача. "Пойдем помыть
руки", - сказал Макс, медленно ведя его через комнату.
Потом сидели втроем в столовой, ужинали. Анелиза все не могла
привыкнуть смотреть на мужа. Ей казалось, что он все-таки чувствует ее
взгляд. Печальная торжественность его движений, манера ощупывать воздух
доводили ее до какого-то тихого исступления жалости. Макс говорил с
Кречмаром как с ребенком и деловито резал ему ветчину.
Его поместили в бывшую комнату Ирмы - Аннелиза сама удивилась, как
легко ей было, ради этого нечаянного жильца, нарушить сон комнатки, все в
ней изменить, переставить, приноровить ее к удобствам слепца.
Кречмар молчал. Правда, сначала, то есть еще в Цюрихе, проездом в
Берлин, он не переставая, с тяжелой, бредовой настойчивостью упрашивал
Макса вызвать Магду на минутное свидание - он клялся, что эта последняя
встреча продлится не более минуты; действительно, долго ли нужно, чтобы в
привычной темноте нащупать и, крепко схватив одной рукой, сразу ткнуть
стволом браунинга в грудь или в бок и выстрелить - раз, еще раз, до семи
раз. Макс упорно отказывался его просьбу уважить - и тогда-то он замолчал,
молча ехали до Берлина, молча прибыл и затем промолчал три дня... Аннелиза
так и не услышала его голоса - словно бы он не только ослеп, но и онемел.
Черная увесистая вещь, сокровищница смерти, лежала в глубоком кармане
пальто, завернутая в шелковистое кашне. Запершись в уборной вагона, он
переместил браунинг в задний карман штанов, а затем, когда приехал, - в
свой чемодан и ключ от чемодана ночью держал в кулаке, но к утру, во время
какой-то сложной и смутной погони, потерял его и, проснувшись, долго его
искал, шарил в беспросветной тьме постели, и, найдя его наконец, отпер
чемодан и снова переложил браунинг в карман штанов, так, чтобы он
оставался всегда, всегда при нем.
И он продолжал молчать. Присутствие Аннелизы в доме, ее шаги, ее
шепот (она почему-то говорила с прислугой и с Максом шепотом) были в конце
концов столь же условны и призрачны, как его воспоминания о ней. Да,
шелестящее, слабо пахнущее одеколоном воспоминание, больше ничего.
Подлинная жизнь, та хитрая, увертливая,