ню, он недоумевал, неужто жена не увидит по его глазам, что
случилось.
Но Аннелиза, трицатипятилетняя мирная Аннелиза ни разу не подумала о
том, что муж может ей изменить. Она знала, что у Кречмара были до женитьбы
мелкие увлечения, она помнила, что и сама, девочкой, была тайно влюблена в
старого актера, который приходил в гости к отцу и смешно изображал говор
саксонца; она слышала и читала о том, что мужья и жены вечно изменяют друг
другу, - об этом были и сплетни, и поэмы, и анекдоты, и оперы. Но она была
совершенно просто и непоколебимо убеждена, что ее брак - особенный брак,
драгоценный и чистый, из которого ни анекдота, ни оперы не сделаешь.
Раздражительность и нервность мужа она обьясняла погодой - май выдался
необыкновенно странный, то жарко, то ледяные дожди с градом,который звякал
о стекла и таял на подоконниках. "Не поехать ли нам куда-нибудь? -
вскользь предложила она. - В Тироль, скажем, или в Рим?" "Поезжай, если
хочешь, - ответил Кречмар. - У меня дела по горло, ты отлично знаешь". "Да
нет, я просто так", - примирительно сказала Аннелиза и отправилась с
дочкой смотреть слоненка в Зоологическом саду.
Другое дело Макс. История с запертой дверью оставила в нем неприятный
осадок. Кречмар не только не заявил в полицию, но даже как будто
рассердился, когда Макс опять об этом заговорил. Человек, который вступает
врукопашную со взломщиком, не так-то легко примиряется с этим. Макс
невольно задумывался - старался установить, не заметил ли он все-таки
кого-нибудь подозрительного, когда входил в дом, направляясь к лифту. Ведь
он был наблюдателен, - он заметил, например, кошку, которая выскочила из
палисадника, девочку в красном платье, для которой придержал дверь, пучок
звуков, доносившихся из швейцарской, где играло радио. Очевидно, взломщик
притаился, пока полз вверх тонкостенный лифт. Но откуда все-таки это
зыбкое неприятное чувство?
В молодости он как-то упустил жениться, жил один, был давно в связи с
пожилой женщиной, увядшей актрисой, которая все еще ухитрялась ему
изменять и потом всякий раз валялась у него в ногах, несказанно его этим
смущая; дельно заведовал театральной конторой, слыл отличным гастрономом и
немного этим гордился; писал, несмотря на свою толщину, стихи, которые
никому не показывал, и состоял в обществе покровителей животных.
Супружеское счастие Кречмаров было для него чем-то пленительно святым.
Когда, через несколько дней после истории со взломщиком, телефонная Парка
соединила его с Кречмаром, пока тот говорил с кем-то другим, Макса так
ошеломили невольно перехваченные слова, что он проглотил кусочек спички,
которой копал в зубах. Слова были такие: "... не спрашивай, а покупай, что
хочешь, только не звони мне..." "Но ты не понимаешь, Бруно..." -
привередливо и нежно проговорил женский голос. Тут Макс повесил трубку,
судорожным движением, словно нечаянно схватил змею.
Вечером, сидя в смугло-озаренной гостиной с сестрой и зятем, Макс не
знал, как держаться, о чем говорить. Он был из тех впечатлительных людей,
которые краснеют до слез от чужой неловкости. Теперь же случилось нечто во
сто крат худшее.
"Нет, нет, это ошибка, это глупое недоразумение", - уговаривал он
себя, глядя на спокойное лицо Кречмара, читавшего журнал, на его мягкие
домашние туфли, на тщательность, с которой он разрезал страницы ножом из
сл
случилось.
Но Аннелиза, трицатипятилетняя мирная Аннелиза ни разу не подумала о
том, что муж может ей изменить. Она знала, что у Кречмара были до женитьбы
мелкие увлечения, она помнила, что и сама, девочкой, была тайно влюблена в
старого актера, который приходил в гости к отцу и смешно изображал говор
саксонца; она слышала и читала о том, что мужья и жены вечно изменяют друг
другу, - об этом были и сплетни, и поэмы, и анекдоты, и оперы. Но она была
совершенно просто и непоколебимо убеждена, что ее брак - особенный брак,
драгоценный и чистый, из которого ни анекдота, ни оперы не сделаешь.
Раздражительность и нервность мужа она обьясняла погодой - май выдался
необыкновенно странный, то жарко, то ледяные дожди с градом,который звякал
о стекла и таял на подоконниках. "Не поехать ли нам куда-нибудь? -
вскользь предложила она. - В Тироль, скажем, или в Рим?" "Поезжай, если
хочешь, - ответил Кречмар. - У меня дела по горло, ты отлично знаешь". "Да
нет, я просто так", - примирительно сказала Аннелиза и отправилась с
дочкой смотреть слоненка в Зоологическом саду.
Другое дело Макс. История с запертой дверью оставила в нем неприятный
осадок. Кречмар не только не заявил в полицию, но даже как будто
рассердился, когда Макс опять об этом заговорил. Человек, который вступает
врукопашную со взломщиком, не так-то легко примиряется с этим. Макс
невольно задумывался - старался установить, не заметил ли он все-таки
кого-нибудь подозрительного, когда входил в дом, направляясь к лифту. Ведь
он был наблюдателен, - он заметил, например, кошку, которая выскочила из
палисадника, девочку в красном платье, для которой придержал дверь, пучок
звуков, доносившихся из швейцарской, где играло радио. Очевидно, взломщик
притаился, пока полз вверх тонкостенный лифт. Но откуда все-таки это
зыбкое неприятное чувство?
В молодости он как-то упустил жениться, жил один, был давно в связи с
пожилой женщиной, увядшей актрисой, которая все еще ухитрялась ему
изменять и потом всякий раз валялась у него в ногах, несказанно его этим
смущая; дельно заведовал театральной конторой, слыл отличным гастрономом и
немного этим гордился; писал, несмотря на свою толщину, стихи, которые
никому не показывал, и состоял в обществе покровителей животных.
Супружеское счастие Кречмаров было для него чем-то пленительно святым.
Когда, через несколько дней после истории со взломщиком, телефонная Парка
соединила его с Кречмаром, пока тот говорил с кем-то другим, Макса так
ошеломили невольно перехваченные слова, что он проглотил кусочек спички,
которой копал в зубах. Слова были такие: "... не спрашивай, а покупай, что
хочешь, только не звони мне..." "Но ты не понимаешь, Бруно..." -
привередливо и нежно проговорил женский голос. Тут Макс повесил трубку,
судорожным движением, словно нечаянно схватил змею.
Вечером, сидя в смугло-озаренной гостиной с сестрой и зятем, Макс не
знал, как держаться, о чем говорить. Он был из тех впечатлительных людей,
которые краснеют до слез от чужой неловкости. Теперь же случилось нечто во
сто крат худшее.
"Нет, нет, это ошибка, это глупое недоразумение", - уговаривал он
себя, глядя на спокойное лицо Кречмара, читавшего журнал, на его мягкие
домашние туфли, на тщательность, с которой он разрезал страницы ножом из
сл