вонила ему снова. Аннелиза была в ванной. Кречмар
заговорил почти шепотом, посматривая на дверь. Несмотря на боязнь, он
испытывал большое счастье оттого, что Магда его простила. "Мое счастье, -
сказал он, вытягивая губы, - мое счастье". "Слушай, когда твоей жены не
будет дома?" - спросила она со смехом. "Не знаю, - ответил Кречмар,
похолодев, - а что?" "Я хочу к тебе прийти на минутку". Он помолчал.
Где-то стукнула дверь. "Я боюсь дольше говорить", - пробормотал Кречмар.
"Какой ты трус. Помни, что если я к тебе приду, то поцелую". "Сегодня не
знаю, не выйдет, - сказал он через силу. - Если я сейчас повешу трубку, не
удивляйся, вечером увижу, мы тогда..." Он повесил трубку и некоторое время
сидел неподвижно, слушая гром сердца. "Я действительно трус, - подумал он.
- Она в ванной еще провозится с полчаса..."
"У меня маленькая просьба, - сказал он Магде при встрече. - Сядем в
автомобиль, покатаемся". "В открытый", - вставила Магда. "Нет, это опасно.
Обещаю тебе хорошо себя вести", - добавил он, любуясь при свете фонаря ее
по-детски поднятым к нему лицом.
"Вот что, - заговорил он, когда они очутились в таксомоторе. - Я на
тебя, конечно, не в претензии за то, что ты мне звонишь, но я прошу и даже
умоляю тебя больше этого не делать, моя прелесть, мое сокровище ("Давно бы
так", - подумала Магда); во-вторых, объясни мне, как ты узнала мою
фамилию". Она безо всякой надобности солгала, что его, дескать, знает в
лицо одна ее знакомая, которая их видела вместе на улице. "Кто такая?" -
спросил с ужасом Кречмар. "Ах, простая женщина, родня, кажется, кухарки
или горничной, служившей у тебя когда-то". Кречмар мучительно напряг
память. "Я, впрочем, сказала ей, что она обозналась, - я умная девочка".
В автомобиле переливались пятнистые потемки, она сидела до одури
близко, от нее шло какое-то блаженное, животное тепло, мимо окон
проносился шумный сумрак ночного Тиргартена... "Я умру, если не буду ею
обладать, или свихнусь", - подумал Кречмар и сказал: "В-третьих, насчет
твоего переселения. Найди себе квартирку в две-три комнаты с кухней. Я за
все заплачу. С условием, что ты мне позволишь к тебе заглядывать". "Ты,
кажется, забыл, Бруно, наш утренний разговор". "Но это так опасно, -
воскликнул Кречмар. - Вот, например, завтра я буду один приблизительно с
четырех до шести. Но мало ли что может случиться..." Он себе представил,
как жена ненароком воротится с дороги... Молодая художница, нужно ей
помочь устроить выставку. "Но я же тебя поцелую, - тихо сказала Магда. - И
знаешь, все в жизни всегда можно объяснить".
Всякая мысль о Магде, о ее тонком отроческом сложении и шелковистой
коже всегда вызывала у него дрожь в ногах, желание застонать. Обещанное
прикосновение казалось таким блаженством, что дальше некуда. Однако за
этим еще открывалась новая, невероятная даль: там ждал его взгляда тот
самый образ, который еще недавно множество живописцев так равнодушно и
плохо рисовали, поднимая и опуская глаза. Но об этих скучных солнечных
часах в студиях Кречмар ровно ничего не знал. Мало того, на днях старый
доктор Ламперт показывал ему пачку рисунков углем, сделанных за последний
год его сыном, а среди них был портрет голой стройной девочки с ожерельем
на шее и с темной прядью вдоль склоненного лица. "Горбун вышел лучше", -
заметил Кречмар, вернувшись к другому листу, где был из
заговорил почти шепотом, посматривая на дверь. Несмотря на боязнь, он
испытывал большое счастье оттого, что Магда его простила. "Мое счастье, -
сказал он, вытягивая губы, - мое счастье". "Слушай, когда твоей жены не
будет дома?" - спросила она со смехом. "Не знаю, - ответил Кречмар,
похолодев, - а что?" "Я хочу к тебе прийти на минутку". Он помолчал.
Где-то стукнула дверь. "Я боюсь дольше говорить", - пробормотал Кречмар.
"Какой ты трус. Помни, что если я к тебе приду, то поцелую". "Сегодня не
знаю, не выйдет, - сказал он через силу. - Если я сейчас повешу трубку, не
удивляйся, вечером увижу, мы тогда..." Он повесил трубку и некоторое время
сидел неподвижно, слушая гром сердца. "Я действительно трус, - подумал он.
- Она в ванной еще провозится с полчаса..."
"У меня маленькая просьба, - сказал он Магде при встрече. - Сядем в
автомобиль, покатаемся". "В открытый", - вставила Магда. "Нет, это опасно.
Обещаю тебе хорошо себя вести", - добавил он, любуясь при свете фонаря ее
по-детски поднятым к нему лицом.
"Вот что, - заговорил он, когда они очутились в таксомоторе. - Я на
тебя, конечно, не в претензии за то, что ты мне звонишь, но я прошу и даже
умоляю тебя больше этого не делать, моя прелесть, мое сокровище ("Давно бы
так", - подумала Магда); во-вторых, объясни мне, как ты узнала мою
фамилию". Она безо всякой надобности солгала, что его, дескать, знает в
лицо одна ее знакомая, которая их видела вместе на улице. "Кто такая?" -
спросил с ужасом Кречмар. "Ах, простая женщина, родня, кажется, кухарки
или горничной, служившей у тебя когда-то". Кречмар мучительно напряг
память. "Я, впрочем, сказала ей, что она обозналась, - я умная девочка".
В автомобиле переливались пятнистые потемки, она сидела до одури
близко, от нее шло какое-то блаженное, животное тепло, мимо окон
проносился шумный сумрак ночного Тиргартена... "Я умру, если не буду ею
обладать, или свихнусь", - подумал Кречмар и сказал: "В-третьих, насчет
твоего переселения. Найди себе квартирку в две-три комнаты с кухней. Я за
все заплачу. С условием, что ты мне позволишь к тебе заглядывать". "Ты,
кажется, забыл, Бруно, наш утренний разговор". "Но это так опасно, -
воскликнул Кречмар. - Вот, например, завтра я буду один приблизительно с
четырех до шести. Но мало ли что может случиться..." Он себе представил,
как жена ненароком воротится с дороги... Молодая художница, нужно ей
помочь устроить выставку. "Но я же тебя поцелую, - тихо сказала Магда. - И
знаешь, все в жизни всегда можно объяснить".
Всякая мысль о Магде, о ее тонком отроческом сложении и шелковистой
коже всегда вызывала у него дрожь в ногах, желание застонать. Обещанное
прикосновение казалось таким блаженством, что дальше некуда. Однако за
этим еще открывалась новая, невероятная даль: там ждал его взгляда тот
самый образ, который еще недавно множество живописцев так равнодушно и
плохо рисовали, поднимая и опуская глаза. Но об этих скучных солнечных
часах в студиях Кречмар ровно ничего не знал. Мало того, на днях старый
доктор Ламперт показывал ему пачку рисунков углем, сделанных за последний
год его сыном, а среди них был портрет голой стройной девочки с ожерельем
на шее и с темной прядью вдоль склоненного лица. "Горбун вышел лучше", -
заметил Кречмар, вернувшись к другому листу, где был из