имя и фамилию (необходимая мера предосторожности против рассеянности
художников при шапочном разборе). Кречмар, нежно улыбаясь, принес книгу,
и, пользуясь тем, что он смотрит на ее шею и опущенные ресницы, Магда живо
нашла его адрес и телефон и, ничего не сказав, спокойно захлопнула
потрепанный, размякший голубой том. "Сними пальто", - тихо сказал Кречмар,
впервые обратившись к ней на "ты". Она, не вставая, принялась вылезать из
рукавов макинтоша, нагнув голову, наклоняя плечи то вправо, то влево, и на
Кречмара веяло фиалковым жаром, пока он помогал ей освободиться от пальто
и глядел, как ходят ее лопатки, как собираются и расходятся складки
смугловатой кожи на позвонках. Это продолжалось мгновение. Она сняла
шляпу, посмотрелась в зеркало и, послюнив палец, пригладила на висках
темно-каштановые акрошкеры. Кречмар сел рядом с ней, не спускал глаз с
этого лица, в котором все было прелестно: и жаркий цвет щек, и блестящие
от ликера губы, и детское выражение удлиненных карих глаз, и чуть заметное
пятнышко на пушистой скуле. "Если мне бы сказали, что за это меня завтра
казнят, - подумал он, - я все равно бы на нее смотрел". Даже легкая
вульгарность, берлинский перелив ее речи, ахи и смешки перенимали особое
очарование у звучности ее голоса, у блеска белозубого рта, - и, смеясь,
она сладко жмурилась. Он хотел взять ее руку, но она и этого не позволила.
"Ты сведешь меня с ума", - пробормотал Кречмар. Магда хлопнула его по
кисти и сказала, тоже на "ты": "Веди себя хорошо, будь послушным".
Первой мыслью Кречмара на другое утро было: "Так дальше невозможно.
Следует взять для нее комнату - без тетки. Так устроить, чтобы ей не
служить. Мы будем одни, мы будем одни. Обучать арсу аморису. Она еще так
молода. Удивительно, как это у нее нет жениха или друга..."
"Ты спишь?" - тихо спросила Аннелиза. Он притворно зевнул и открыл
глаза. Аннелиза, в голубой ночной сорочке, сидела на краю постели и читала
письма.
"Что-нибудь интересное?" - спросил Кречмар, глядя на ее пресно-белое
предплечье.
"Он просит у тебя опять денег. Говорит, что жена и теща больны, что
против него интригуют, - нужно дать".
"Да-да, непременно", - отвечал Кречмар, необычайно живо представив
себе покойного отца Магды, - тоже, вероятно, старого, малодаровитого,
разжеванного жизнью художника.
"А это - приглашение в "Палитру", придется пойти. А это - из
Америки".
"Прочти вслух", - попросил он.
"Глубокоуважаемый господин Кречмар. Мой поверенный сообщает мне о том
живом и беспристрастном внимании, которое вы уделили делу о нарушении моих
прав. Я предполагаю..."
Тут затрещал телефон на ночном столике. Аннелиза цокнула языком и
взяла трубку. Кречмар, растерянно глядя на ее белые пухлые пальцы,
сжимающие черную трубку, вчуже слышал микроскопический голос, говоривший с
другого конца.
"А, здравствуйте", - воскликнула Аннелиза и сделала мужу ту
определенную, пучеглазую гримасу, по которой он всегда знал, что звонит
баронесса, большая телефонница. Он потянулся за письмом из Америки,
лежащим на перине, и посмотрел на подпись. Вошла Ирма, всегда приходившая
по утрам здороваться с родителями. Она молча поцеловала отца, молча
поцеловала мать, которая то слушала, то восклицала и порою кивала вместе с
трубкой. "Чтобы никаких сюрпризов няне сегодня не было", - тихо сказа
художников при шапочном разборе). Кречмар, нежно улыбаясь, принес книгу,
и, пользуясь тем, что он смотрит на ее шею и опущенные ресницы, Магда живо
нашла его адрес и телефон и, ничего не сказав, спокойно захлопнула
потрепанный, размякший голубой том. "Сними пальто", - тихо сказал Кречмар,
впервые обратившись к ней на "ты". Она, не вставая, принялась вылезать из
рукавов макинтоша, нагнув голову, наклоняя плечи то вправо, то влево, и на
Кречмара веяло фиалковым жаром, пока он помогал ей освободиться от пальто
и глядел, как ходят ее лопатки, как собираются и расходятся складки
смугловатой кожи на позвонках. Это продолжалось мгновение. Она сняла
шляпу, посмотрелась в зеркало и, послюнив палец, пригладила на висках
темно-каштановые акрошкеры. Кречмар сел рядом с ней, не спускал глаз с
этого лица, в котором все было прелестно: и жаркий цвет щек, и блестящие
от ликера губы, и детское выражение удлиненных карих глаз, и чуть заметное
пятнышко на пушистой скуле. "Если мне бы сказали, что за это меня завтра
казнят, - подумал он, - я все равно бы на нее смотрел". Даже легкая
вульгарность, берлинский перелив ее речи, ахи и смешки перенимали особое
очарование у звучности ее голоса, у блеска белозубого рта, - и, смеясь,
она сладко жмурилась. Он хотел взять ее руку, но она и этого не позволила.
"Ты сведешь меня с ума", - пробормотал Кречмар. Магда хлопнула его по
кисти и сказала, тоже на "ты": "Веди себя хорошо, будь послушным".
Первой мыслью Кречмара на другое утро было: "Так дальше невозможно.
Следует взять для нее комнату - без тетки. Так устроить, чтобы ей не
служить. Мы будем одни, мы будем одни. Обучать арсу аморису. Она еще так
молода. Удивительно, как это у нее нет жениха или друга..."
"Ты спишь?" - тихо спросила Аннелиза. Он притворно зевнул и открыл
глаза. Аннелиза, в голубой ночной сорочке, сидела на краю постели и читала
письма.
"Что-нибудь интересное?" - спросил Кречмар, глядя на ее пресно-белое
предплечье.
"Он просит у тебя опять денег. Говорит, что жена и теща больны, что
против него интригуют, - нужно дать".
"Да-да, непременно", - отвечал Кречмар, необычайно живо представив
себе покойного отца Магды, - тоже, вероятно, старого, малодаровитого,
разжеванного жизнью художника.
"А это - приглашение в "Палитру", придется пойти. А это - из
Америки".
"Прочти вслух", - попросил он.
"Глубокоуважаемый господин Кречмар. Мой поверенный сообщает мне о том
живом и беспристрастном внимании, которое вы уделили делу о нарушении моих
прав. Я предполагаю..."
Тут затрещал телефон на ночном столике. Аннелиза цокнула языком и
взяла трубку. Кречмар, растерянно глядя на ее белые пухлые пальцы,
сжимающие черную трубку, вчуже слышал микроскопический голос, говоривший с
другого конца.
"А, здравствуйте", - воскликнула Аннелиза и сделала мужу ту
определенную, пучеглазую гримасу, по которой он всегда знал, что звонит
баронесса, большая телефонница. Он потянулся за письмом из Америки,
лежащим на перине, и посмотрел на подпись. Вошла Ирма, всегда приходившая
по утрам здороваться с родителями. Она молча поцеловала отца, молча
поцеловала мать, которая то слушала, то восклицала и порою кивала вместе с
трубкой. "Чтобы никаких сюрпризов няне сегодня не было", - тихо сказа