смокинг
стал тесноват, прямо тесноват. "Бал",-- произнес Лужин и
представил себе много, много кружащихся пар.
Оказалось, что бал происходит в залах одной из лучших
берлинских гостиниц. У вешалок было много народа, гардеробщицы
принимали и уносили вещи, как спящих детей. Лужину выдали
ладный металлический номерок. Он хватился жены, но сразу нашел
ее: стояла перед зеркалом. Он приложил металлический кружок к
нежной впадине ее гладкой напудренной спины. "Брр, холодно",--
воскликнула она, поводя лопаткой. "Под руку, под руку,-- сказал
Лужин.-- Мы должны войти под руку". Так они и вошли. Первое,
что увидел Лужин, была его теща, помолодевшая, румяная, в
великолепном, сверкающем кокошнике. Она продавала крюшон, и
пожилой англичанин (просто спустившийся из своего номера)
быстро пьянел, облокотись на ее стол. На другом столе, около
разноцветно освещенной елки, было лотерейное нагромождение:
представительный самовар в красно-синих бликах со стороны елки,
куклы в сарафанах, граммофон, ликеры (дар Смирновского). На
третьем были сандвичи, итальянский салат, икра -- и прекрасная
белокурая дама кричала кому-то: "Марья Васильевна, Марья
Васильевна, почему опять унесли... я же просила..." "Здравия
желаю",-- сказал кто-то рядом, и жена подняла выгнутую
по-лебединому руку. А дальше, в другом зале, была уже музыка, и
в пространстве между столиками топтались и кружились танцующие;
чья-то спина с размаху налетела на Лужина, и он крякнул и
отступил. Жена его исчезла, и он, ища ее глазами, направился
обратно, в первый зал. Тут томбола привлекла опять его
внимание. Выплачивая каждый раз марку, он погружал руку в ящик
и вытаскивал трубочкой свернутый билетик. Сопя носом и
вытягивая губы, он долго разворачивал трубочку и, не найдя
никакой цифры снутри, смотрел, нет ли ее на другой, внешней
стороне,-- бесполезное, но очень обычное искание. В конце
концов, он выиграл детскую книжку, какого-то "Кота-Мурлыку", и,
не зная, что с ней делать, оставил ее на чьем-то столике, где
два полных бокала ждали возвращения танцевавшей четы. Ему стало
вдруг неприятно от тесноты и движения, от взрывов музыки, и
некуда было деться, и все, вероятно, смотрели на него и
удивлялись, почему он не пляшет. Жена в перерывах между танцами
искала его в другом зале, и на каждом шагу ее останавливали
знакомые. Было очень много народу на этом балу,-- был с трудом
добытый иностранный посланник, и знаменитый русский певец, и
две кинематографических актрисы. Ей указали на их столик: дамы
напоказ улыбались, и кавалеры их -- трое раскормленных мужчин
режиссерско-купеческого образца -- цыкали, щелкали пальцами и
ругали бледного, потного лакея за медлительность и
нерасторопность. Один из этих мужчин показался ей особенно
противным: белозубый, с сияющими карими глазами; покончив с
лакеем, он громко стал рассказывать что-то, вставляя в русскую
речь самые истасканные немецкие словечки. И вдруг, ни с того,
ни с сего, ей стало грустно, что все смотрят на этих
кинематографических дам, на певца, на посланника, и никто как
будто не знает, что на балу присутствует шахматный гений, чье
имя было в миллионах, газет, чьи партии уже названы
бессмертными. "С вами удивительно легко танцуется. Паркет тут
хороший. Извините. Ужасно тесно. Сбор будет отличный. Вот этот
стал тесноват, прямо тесноват. "Бал",-- произнес Лужин и
представил себе много, много кружащихся пар.
Оказалось, что бал происходит в залах одной из лучших
берлинских гостиниц. У вешалок было много народа, гардеробщицы
принимали и уносили вещи, как спящих детей. Лужину выдали
ладный металлический номерок. Он хватился жены, но сразу нашел
ее: стояла перед зеркалом. Он приложил металлический кружок к
нежной впадине ее гладкой напудренной спины. "Брр, холодно",--
воскликнула она, поводя лопаткой. "Под руку, под руку,-- сказал
Лужин.-- Мы должны войти под руку". Так они и вошли. Первое,
что увидел Лужин, была его теща, помолодевшая, румяная, в
великолепном, сверкающем кокошнике. Она продавала крюшон, и
пожилой англичанин (просто спустившийся из своего номера)
быстро пьянел, облокотись на ее стол. На другом столе, около
разноцветно освещенной елки, было лотерейное нагромождение:
представительный самовар в красно-синих бликах со стороны елки,
куклы в сарафанах, граммофон, ликеры (дар Смирновского). На
третьем были сандвичи, итальянский салат, икра -- и прекрасная
белокурая дама кричала кому-то: "Марья Васильевна, Марья
Васильевна, почему опять унесли... я же просила..." "Здравия
желаю",-- сказал кто-то рядом, и жена подняла выгнутую
по-лебединому руку. А дальше, в другом зале, была уже музыка, и
в пространстве между столиками топтались и кружились танцующие;
чья-то спина с размаху налетела на Лужина, и он крякнул и
отступил. Жена его исчезла, и он, ища ее глазами, направился
обратно, в первый зал. Тут томбола привлекла опять его
внимание. Выплачивая каждый раз марку, он погружал руку в ящик
и вытаскивал трубочкой свернутый билетик. Сопя носом и
вытягивая губы, он долго разворачивал трубочку и, не найдя
никакой цифры снутри, смотрел, нет ли ее на другой, внешней
стороне,-- бесполезное, но очень обычное искание. В конце
концов, он выиграл детскую книжку, какого-то "Кота-Мурлыку", и,
не зная, что с ней делать, оставил ее на чьем-то столике, где
два полных бокала ждали возвращения танцевавшей четы. Ему стало
вдруг неприятно от тесноты и движения, от взрывов музыки, и
некуда было деться, и все, вероятно, смотрели на него и
удивлялись, почему он не пляшет. Жена в перерывах между танцами
искала его в другом зале, и на каждом шагу ее останавливали
знакомые. Было очень много народу на этом балу,-- был с трудом
добытый иностранный посланник, и знаменитый русский певец, и
две кинематографических актрисы. Ей указали на их столик: дамы
напоказ улыбались, и кавалеры их -- трое раскормленных мужчин
режиссерско-купеческого образца -- цыкали, щелкали пальцами и
ругали бледного, потного лакея за медлительность и
нерасторопность. Один из этих мужчин показался ей особенно
противным: белозубый, с сияющими карими глазами; покончив с
лакеем, он громко стал рассказывать что-то, вставляя в русскую
речь самые истасканные немецкие словечки. И вдруг, ни с того,
ни с сего, ей стало грустно, что все смотрят на этих
кинематографических дам, на певца, на посланника, и никто как
будто не знает, что на балу присутствует шахматный гений, чье
имя было в миллионах, газет, чьи партии уже названы
бессмертными. "С вами удивительно легко танцуется. Паркет тут
хороший. Извините. Ужасно тесно. Сбор будет отличный. Вот этот